Суженый ряженый, или Муж напрокат из сугроба

Глава 8: совет у Аринки

— Ну-ка, ну-ка, сведи-ка свои ладошки-то, дитятко. Да поближе к огоньку. Эх, да что ж это я, совсем старая стала — самовар-то не предложила!

Аринка не предложила самовар. Она даже не пошевелилась с низкой, скрипучей табуретки, на которой сидела, сгорбившись, у открытой дверцы печки. Она просто уставилась на Василису своими маленькими, невероятно острыми глазками, похожими на бусины из обожженного черного дерева. В них отражалось не пламя, а что-то иное — знание, старое, как сам лес, и терпкое, как полынь.

Хижина знахарки тонула в полумраке и густых, спутанных ароматах. Здесь пахло сотней вещей сразу: сушеным зверобоем и мятой, кореньями и чем-то кислым — забродившими травами; воском от свечей, густо усыпавших полки с пузатыми банками и склянками; старой древесиной и дымом. Дым шел не только из печки — тлела какая-то смесь в глиняной чашке на столе, выпуская сизые, ленивые струйки. Они вились вокруг засушенных лягушек, подвешенных к потолку за лапки, цеплялись за пучки перьев и связки странных, скрученных корешков. Над самой дверью, как мрачный оберег, висел высохший венок из чертополоха, его колючие, изогнутые шипы образовывали нечто, отдалённо напоминающее корону — зловещий императив выбора, застывший в сухой, колючей форме.

Василиса сидела на краю единственной лавки, теребя в руках край платка. Снегура она оставила за оградой — Аринка, еще увидев их со своего крылечка, крикнула хрипло: «Духа снежного в дом не пущаю! Пусть постоит, подышит, а то растает от моей жары, не ровен час!». Он и стоял теперь, неподвижный, как часовой, у кривой калитки, его ясный взгляд время от времени находил ее в оконце.

— Ладошки, Василь, ладошки, — нетерпеливо повторила Аринка, не глядя на них, а вороша щипчиками угли в печи. — Ты мне не на руку смотреть пришла. Ты мне на душу свою показаться. А душа-то у тебя… ох, и посиневшая вся, промерзшая до самых потаенных местечков. Словно тебя не в избу принесло, а из проруби вынули. И рядом с тобой… эхо идет. Пустое, снежное эхо.

Василиса вздрогнула. Она молча сложила ладони лодочкой и протянула их к печке, к старухе. Аринка наконец оторвала взгляд от огня и скользнула им по ее рукам. Не прикасаясь. Просто смотрела. Секунду. Две. Потом резко фыркнула и отвернулась.

— Ой, дитятко, дитятко… — закачала она головой, и ее седые, жидкие волосы, выбившиеся из-под платка, заплясали. — Да ты ж не мужа слепила. Ты долговую расписку написала! На самой тонкой, на самой хрупкой ледяной бумажке кровью своей написанную!

— Что? — выдохнула Василиса. Голос ее звучал хрипло. — Какая расписка? Я обряд проводила… бабкин… Суженого-ряженого…

— Знаю я твой обряд! — отмахнулась Аринка, точно от назойливой мухи. — Знаю, как свои пять костей. И знаю, чем он пахнет. Отчаянием да слезой соленой. Он для последнего случая. Когда выбирать не между плохим и хорошим, а между плохим и совсем худым. Ты в какую яму влезла-то, дурочка?

— Я… мне нужно было защититься от Лесного, — начала Василиса, и слова полились, сбивчивые, горячие. Она рассказала про сватовство, про ледяное кольцо, про угрозы. Про то, как слепила фигуру, как вложила в нее все. И про то, что получилось. Про то, как он стоит сейчас за калиткой.

Аринка слушала, не перебивая, лишь изредка цокая языком, будто пробуя на вкус каждую ее глупость. Когда Василиса замолчала, старуха долго сидела, уставившись в огонь. Потом поднялась, кряхтя, подошла к полке, сняла одну из темных склянок без этикетки, налила в глиняную чашку чего-то мутного и темного и поставила перед Василисой.

— Пей. Не бойся, не отравлю. От тоски. И от дурости, хоть от нее, может, и не поможет.

Василиса машинально сделала глоток. Напиток оказался горьким, травяным, с долгим, странно согревающим послевкусием.

— Так вот, — начала Аринка, садясь обратно и укутываясь в большой, вязаный плат. — Закон прост, как осиновый кол. Ничто не берется из ничего. Особенно форма. Особенно такая… детальная. Ты ему ясные глаза вымолила? Крепкие руки? Особую улыбку, может? А откуда, думаешь, этот «материал» взялся? С неба упал?

Василиса почувствовала, как холодный комок страха, уже знакомый, снова подкатывает к горлу.

— Я… я мечтала. Я просто описывала то, что хотела…

— И описание это, милая, с чьей-то реальной картины списывалось! — резко оборвала ее Аринка. — Не бывает мечты в пустоте. Все мечты цепляются за что-то увиденное, услышанное, почувствованное краем души. Ты не придумала новое. Ты вспомнила. И стянула. Позаимствовала. Украла, если по-простому.

— Украла? Чью-то… внешность?

— Внешность? — Аринка усмехнулась, и в усмешке этой было что-то жалобное. — Глубже, детка. Гораздо глубже. Ты черты стянула. А черты — они от сущности неотделимы. От души, которая эту плоть носила, или носить должна была. Твой снежный утешитель — он слепок. Оттиск. С некоего настоящего. И магия, связывающая его, держится на этом «позаимствованном» образе. На чужой, по сути, жизни.

Василиса в ужасе смотрела на старуху. Украденная жизнь? Чужой образ?

— Но… он же живой! Он чувствует! Он…

— Он как заводная кукла, которой дали кусочек чужой пружинки! — выпалила Аринка. — Он ходит, говорит, может, даже чувствовать начинает — потому что ты в него душу свою, свою тоску вложила. Но основа-то, каркас-то — чужой! И за этот каркас рано или поздно придется платить. Магия долгов не прощает.

— Что будет? — прошептала Василиса.

— Два пути, — жестко сказала Аринка, загибая корявые, узловатые пальцы. — Первый: найди «оригинал». Человека, с которого списала. Верни ему его черты, его «образ». Твой снежок тогда, лишившись основы, станет просто снегом и растает. Чисто, честно. Долг вернешь.

— Нет! — слово вырвалось само, прежде чем она обдумала его. — Я не могу его… уничтожить.

Аринка посмотрела на нее с безжалостной проницательностью. Глаза её, такие острые, смягчились на миг чем-то вроде старой, застарелой боли.

— Молодая да ранняя, — прошипела она. — И я когда-то металась меж огнём да ледяной водой. Только огонь-то был в глазах, а вода — в сердце. Царь Лесной… он любит такие игры. Загнать в угол, дать ложный выбор. Чтоб сама себя съела изнутри. Помогаю тебе не из доброты душевной, детка. А чтоб хоть одна душа из его пасти вырвалась. В отместку.