Суженый ряженый, или Муж напрокат из сугроба

Глава 9. Поиск в летописях

Вечер выдался таким тихим, что слышно было, как мыши скребутся за обшивкой. Или не мыши.

Василиса сидела за столом, пытаясь штопать варежку, но игла раз за разом прокалывала кожу пальцев вместо шерсти. Она вздрагивала, сосала ранку и снова принималась за дело, лишь бы не смотреть в угол, где Снегур, склонившись над разобранным лаптем, пытался понять принцип его плетения. Он молчал уже несколько часов, и эта тишина была громче любого разговора.

Из-за занавески, отгородившей отцовскую кровать, доносилось тяжелое, неспокойное ворочанье. Потом раздался скрип, шаги, и Гордей вышел, неся что-то большое, завернутое в промасленную, потемневшую от времени холстину.

— Не спится, — буркнул он, не глядя ни на дочь, ни на снежного гостя. — И вам, поди, не до сна. Раз уж решили… искать.

Он положил сверток на стол, отогнул края. Пахнуло пылью, прелью и чем-то еще — стариной, почти осязаемой. Под холстиной лежала книга. Не книга — фолиант. Толстый, в деревянных, обтянутых потершей кожей крышках, с массивными железными застежками. Кожа на переплете была странной на вид — не телячья и не овечья, а будто с неведомого существа, шершавая, с едва заметным, причудливым узором, напоминавшим спящие чешуйки. Железные застежки, даже простояв всю вечность у печи, были холодными на ощупь, как речной камень в половодье. На обложке тисненый, почти стершийся герб — какой-то зверь, возможно, медведь.

— Это что? — спросила Василиса, забыв про варежку.

— Роспись, — коротко ответил Гордей, садясь на лавку с противоположной стороны стола. Он потянул книгу к себе, с трудом расстегнул застежки, которые жалобно запищали. — Не наша. От покойного старосты осталась. Дед его служил при княжеском дворе писцом. Записывал, кто в дружине, кто на службе, кто чем отличился… и кто пропал.

Он перелистнул первые страницы — толстые, пожелтевшие листы, испещренные ровными, выцветшими столбцами чернил. Письмо было красивым, но мелким и трудным для чтения. Василиса придвинула поближе сальную свечу, ее пламя заколебалось, отбрасывая гигантские тени от их голов на стены.

— Года три назад, — начал Гордей, медленно водя грубым пальцем по строчкам, — а может, и четыре… был тут проездом отряд. Княжеских дружинников. Искали кого-то, говорят, беглого. А может, и не искали, просто дорогой шли. Стояли не в деревне, а в лесу, у Черного ручья. Припоминаю, рыбаки тогда сказывали, — глухо добавил он, глядя куда-то поверх страницы. — Будто ночами с той стороны лай собак слышали, да не собачий, а какой-то иной, злой да короткий. А по утрам — следы, большие, не то медвежьи, не то… хуже. И тишина. Неприродная тишина, будто весь лес вокруг того места затаился и боится дохнуть. Говорили, царь леший тогда свою силу показал, чтоб непрошеных гостей отвадить. Да только гости-то были со сталью да с крестом. Не испугались. Дорого, видно, обошлось. Вожак у них был молодой, но видно — родовитый. Рыцарь. Звали…

Он замолчал, вглядываясь. Перевернул страницу. Потом еще одну. Воздух в горнице казался густым от ожидания. Снегур отложил лапоть и подошел к столу. Он не сел, а встал позади Василисы, смотря через ее плечо. Его дыхание, теплое и ровное, касалось ее виска.

— Вот, — хрипло сказал Гордей, пригвоздив палец к одной из строк. — Здесь.

Василиса наклонилась, почти касаясь лбом страницы. Чернила были бурыми, как запекшаяся кровь.

«Лета от сотворения мира… (далее неразборчиво)… в осеннюю распутицу, на службе у князя Всеслава Брячиславича пребывали дружинники…»

Список имен. Десяток. И вот, почти в конце:

«…Святослав, прозываемый Родимич, сын Родима Вячеславича. Добрый воин, крепок в сече, знатен родом. Отправлен с малым отрядом для следования по лесной черте и усмирения нечисти, вреде творящей у рубежа княжества. От сего похода не воротился. Отряд найден у ручья Черного в смятении великом и уроне. Тела погибших обретались, тела же Святослава Родимича — нет. Знаки боёв на месте были не токмо от людского оружия, но и от тварей лесных, духами нечистыми движимых. Почитается пропавшим без вести. А ежели жив — то в полону у сил лесных пребывает. Да помилует Господь душу его.»

Тишина после прочтения была оглушительной. Лишь треск свечи нарушал ее, да за окном вдруг завыл ветер, поднявшийся ни с того ни с сего, словно отозвавшись на имя.

Святослав Родимич. Пропавший без вести. В полону у сил лесных.

Василиса медленно подняла голову и посмотрела на Снегура. Он стоял все так же, читая через ее плечо. Его лицо было спокойным, только брови слегка сдвинуты. Он, казалось, не понимал. Не связывал.

— Родимич… — пробормотал Гордей, откидываясь на спинку лавки. Он выглядел постаревшим на десять лет. — Слыхал. Краем уха. Говорили, княжеский сокол, пропал в наших чащах. Что ж, теперь ясно, куда делся. Лесной царь его и прибрал. Души не забрал — тому не в привычке. А вот телу… или тому, что от него осталось… нашлось применение.

Он посмотрел на Снегура тяжелым, полным не то жалости, не то отвращения взглядом.

— Святослав, — произнес Снегур тихо, пробуя имя на вкус. — Звучит… знакомо. Как эхо из глубокого колодца.

— Не говори этого, — резко оборвала его Василиса, и сама испугалась резкости в своем голосе. — Не называй так.

Но было поздно. Имя повисло в воздухе, и теперь уже невозможно было отделаться от него. Святослав. Не просто «образ». Не просто набор черт. У пропавшего было имя. Была жизнь. Была служба, отец, вероятно, семья где-то ждала. А она… она взяла его облик, его, возможно, его сущность, и налепила из этого снежную куклу для своих нужд.

— Внешнее описание есть? — спросила она у отца, голос ее дрожал.

Гордей порылся, перелистнул еще несколько страниц. Нашел приписку, сделанную на полях другим, более небрежным почерком.

«Родимич — ростом высок, телом строен, но крепок. Волосом темен, очи светлы, взор ясен. Отмечен шрамом от медвежьих когтей по левой брови, память от юности. Нравом сдержан, речью немногословен, в деле скор и решителен.»