Сваха для Дракона

Глава 4

Прошла неделя. Чердак «Пьяного единорога» стал моей крепостью. Я заделала самые большие щели тряпьём, соорудила подобие постели из относительно чистого сена и старого плаща. По вечерам, когда внизу стихал гомон, я сидела у своего окошка и смотрела на город. Мои пять серебряных лежали нетронутыми — капитал на чёрный день. Я жила на скудную еду и медяки, которые Марта теперь выдавала мне регулярно, называя это «премией за сообразительность».

Эта самая сообразительность стала моим главным козырем. Я не просто мыла посуду. Я наблюдала. Я запоминала. И я начала потихоньку… настраивать.

Гаррет и Эльза теперь регулярно обменивались парой слов. Их нить цвела здоровым розовым светом. Однажды он принёс ей цветок — дикий, смятый, сорванный, наверное, у городской стены. Она засмеялась, и нить вспыхнула так ярко, что мне пришлось на мгновение отвести взгляд. Марта хмыкала, но в углу кассы появлялся лишний медяк — за сидр, за порцию орехов, которые Гаррет теперь покупал, чтобы задержаться.

Но это было цветочками. Настоящая работа началась с вдовы Бренны.

Она была постоянной клиенткой, приходила каждые два дня, садилась в самый тёмный угол и пила один бокал крепкого сидра, глядя в стену. Её аура — тяжёлая, свинцовая, пронизанная трещинами серой скорби. От неё тянулись оборванные, почерневшие концы нитей. Одна, самая толстая и мёртвая, уходила в пол, будто привязывая её к могиле. Другая, тонкая и нервная, дрожала, направляясь к барной стойке, где иногда сидел сын её покойного мужа от первого брака — угрюмый парень по имени Корвин. Между ними была стена молчания и взаимных упрёков.

Я подавала ей еду, стараясь быть незаметной. Но однажды, когда она особенно долго смотрела на холодный пепел в камине, я не удержалась.

— Холодает к ночи, — тихо сказала я, ставя перед ней тарелку с похлёбкой. — В камине хорошо бы подбросить. Уголь в чулане, если нужно.

Она подняла на меня пустые глаза.

— Зачем? — её голос был плоским. — Одной греть нечего.

— Себя, — ответила я просто. — А то замёрзнете, и завтра не придёте. А у нас без вашего сидра выручка падает.

Губы её дрогнули. Не в улыбке. В некоем подобии удивления. Кто-то заметил её отсутствие. Кому-то было дело.

— Глупости, — пробормотала она, но её рука потянулась к ложке.

На следующий раз я «случайно» села за соседний стол, когда в таверне было мало народа, и принялась чистить луковицы для Марты. Я не смотрела на Бренну, но чувствовала её взгляд.

— Вы та самая… отчисленная? — вдруг спросила она.

— Я Лира, — кивнула я. — Да, из Академии. Не сложилось.

— А что сложилось? — в её голосе прозвучала не злоба, а та же пустота.

— Пока вот это, — я показала на луковицу. — И наблюдение.

— За кем?

— За всеми. Вот, например, Корвин, — я чуть кивнула в сторону парня у стойки. — Он каждый раз смотрит на вашу спину, когда вы уходите. И вздыхает. Думаю, он хочет поговорить, но не знает как.

Я рисковала. Но серая, мёртвая нить Бренны дрогнула. От неё к Корвину потянулся тончайший, еле видный лучик — не любви, а болезненного любопытства.

— О чём нам говорить? — сказала она с горечью. — Он винит меня, что отец умер. Я виню его, что не был рядом.

— Может, винить некого? — осторожно сказала я. — Смерть сама по себе большая мерзавка. Она не спрашивает, кто рядом.

Бренна замолчала. Она допила сидр и ушла, не сказав больше ни слова. Но на следующий день она пришла раньше. И когда Корвин вошёл, она, не глядя на него, кивнула на свободный стул рядом.

— Садись, — сказала она. — Закажи что-нибудь. Холодно на улице.

Корвин замер, словно его ударили. Потом медленно подошёл и сел. Между ними повисло тяжёлое молчание. Но та тонкая, болезненная нить не порвалась. Она напряглась, но выдержала. Я, пронося мимо них поднос, «случайно» задела локтем кувшин с водой на их столе. Вода пролилась. Я засуетилась, извиняясь, вытирая тряпкой.

— Ничего, девушка, бывает, — вдруг сказала Бренна, и это были первые не равнодушные слова, которые я от неё услышала.

— Да, не страшно, — неуверенно поддержал Корвин.

Их взгляды встретились над моей согнутой спиной. Молчание было уже другого качества. Я отступила, унося с собой образ их аур: серая пелена Бренны слегка посветлела, а колючая, оборонительная аура Корвина стала мягче. Их нить все ещё была тонкой и ранимой, но теперь она была соединена. Не оборвана.

Я не решила их проблемы. Но я дала им ниточку, за которую можно было ухватиться. Марта, наблюдающая за этой сценой из-за стойки, позже сунула мне в руку лишнюю плюшку.

— Колдующая, — буркнула она, но в глазах было одобрение. — Из тебя выйдет толк. Только смотри, не ввяжись во что похуже.

Слава о «сообразительной посудомойке» поползла по кварталу. Ко мне стали обращаться не с заказами на сватовство, а с мелочами. Соседка-прачка спрашивала, честен ли с ней ухажёр-гончар: его нить была ярко-алой, но короткой и эгоистичной — я посоветовала быть осторожнее. Подмастерье кожевника робко интересовался, нравится ли он дочке пекаря: нить была чистой, зелёно-розовой — я организовала «случайную» встречу у колодца, где она якобы уронила корзину.

Я не брала денег. Пока что. Я копала капитал другого рода — доверие. Каждая удачная пара, каждый разрешённый мелкий конфликт укрепляли мою репутацию. Я была не гадалкой, не знахаркой. Я была… умелой слушательницей с хорошей интуицией. И в мире, где магия была грубой силой или сложной наукой, такая житейская, простая «магия» оказывалась востребованной.

Но настоящим испытанием стала леди Илвина.

Она появилась в «Пьяном единороге» как призрак из другого мира. Её платье, хоть и без вычурных украшений, было из тонкой шерсти, плащ — с меховой оторочкой. Она вошла, слегка сморщив нос от запаха дешёвого табака и пива, и её взгляд задержался на мне. Я в тот момент вытирала столы, и наши глаза встретились.

Её аура была удивительной: цвета увядшей лаванды, пронизанная серебристыми прожилками тоски и скуки. Она была красива, молода, но внутри — пусто. От неё почти не тянулось нитей. Лишь несколько блёклых, ведущих в никуда, да одна, упрямая и нездоровая, алого оттенка, уходящая к… пожилому, дородному торговцу скобяным товаром, который частенько здесь бывал. Торговец смотрел на неё с неприкрытым вожделением, но его нить была липкой и грязной. Илвина отводила взгляд, но алый луч держался — он был не любовью, а чем-то вроде отчаянного, безрадостного интереса к хоть какому-то вниманию.