Сваха с холма

Глава 1

При работе над рукописью автор использовал нейросетевые инструменты для редактуры, сохраняя за собой полный творческий контроль и окончательную редакцию текста.

Дом её стоял на холме, крепкий, ладный. Стены глинобитные, обмазанные белой известью, ровные, без трещин. Крыша из тёмно-серой черепицы, не новой, но крепкой, ни одна плитка не сбита. На коньке торчала керамическая голова утки, выщербленная временем, но всё ещё сердитая, как и положено оберегу.

Сегодня Наби решила перебрать все травы, старые и новые, что лежали в коробах и сундуках, чтобы подготовить их для дальнейших ритуалов. Весна в её деле была временем самым хлопотным. Женихи и невесты, живые и не очень, хотели обрести пару, и каждый приносил свою боль, свою надежду, свой странный заказ.

Склонив голову набок и от усердия высунув кончик языка, Наби сидела на низкой деревянной скамейке, врытой в землю, под старой сакурой. Скамейка была без спинки, выструганная из толстой доски, отполированная до мягкого блеска частым сиденьем. Ноги её, в соломенных мипхури (плетеные тапочки), чуть не доставали до земли, и она покачивала ими в такт своим мыслям. Розовые лепестки сакуры, кружась, падали ей на плечи, прилипали к влажным стеблям трав на столе, и Наби время от времени сдувала их, даже не глядя, просто привычно.

Коса её, чёрная, с густым синим отливом, тяжёлой змеёй свешивалась через плечо, и конец, перетянутый яркой зеленой лентой, чуть покачивался при каждом движении. Травы лежали на каменном столе, том самом, который когда-то поставила здесь бабушка. Откуда взяла камень и как подняла на холм, Наби не знала и каждый раз, проводя ладонью по прохладной шершавой поверхности, думала: «Вот бы мне её силу, такую тихую, что камни слушаются». Ладонь у Наби была маленькая, пальцы тонкие, почти прозрачные на свету, точь-в-точь как у фарфоровой куклы, что стояла когда-то у бабушки на полке.

Травы шуршали под её тонкими пальцами, тёплые, чуть влажные от утренней росы. Весенний ветерок, ленивый, пахнущий дальними горами, играл с их стеблями, перебирал, как струны, и отдавал в воздух пряный, горьковато-сладкий дух. А заодно путался в её длинных волосах, выбивая из косы тонкие пряди, и они падали на щёки, на родинку, что темнела на левой скуле, ту самую, которую бабушка называла «печатью договора»: кто заметит, тот и душу продаст, шутила. По этой примете Наби могли узнать в любом незнакомом месте. Род Хван славился своим ремеслом: женщины здесь веками соединяли живых с мёртвыми, помогали духам обрести пару, а людям уладить дела на том свете.

Говорили, что душа умершего без брака может стать беспокойной, насылать болезни или неудачи. Но чаще всего она просто тосковала, скиталась неприкаянной, и ей было нестерпимо одиноко. А уж если начинала вредить, поздно было каяться. Потому родственники и стремились найти для покойного жениха или невесту, не дожидаясь беды.

Сами же духи, те, что ещё не ожесточились, нередко приходили к Наби сами. Им было одиноко, они хотели любви, внимания, надеялись, что сваха поможет найти пару.

Пахло первой полынью, терпкой, с медовой ноткой. Пахло молодой черемшой, острой и свежей, так что щипало в носу. Наби шмыгала, улыбалась, и на щеках её проступали ямочки. Сама она была невысокая, тонкая в талии, лёгкая. На вид ей можно было дать шестнадцать-семнадцать, но Наби уже минуло двадцать. Она была как бабочка, чьё имя носила.

Пахло сушёными корнями пиона, тяжёлый, пряный, чуть приторный дух, от которого кружится голова. И ещё хризантемой зимней, засушенной и ломкой, пахнущей мёдом и покоем.

Иногда ветер доносил сладкий дурманящий запах цветущей сакуры. Тогда Наби на миг замирала, закрывала глаза, подставляя солнцу лицо с фарфоровой белой кожей, и на нём едва проступали редкие веснушки. А когда открывала их снова, в серых, миндалевидных глазах, чуть приподнятых к вискам, вспыхивали искорки смеха.

Светлые глаза в этих краях были редкостью. В деревне привыкли, бабушка была такой же. А чужаки пугались: слишком холодный, нездешний взгляд. Но стоило Наби улыбнуться, и глаза становились мягкими, пепельными, и страх проходил. Только во время ритуала они темнели: зрачок расширялся, занимал почти всю радужку, и казалось, что она смотрит за грань, туда, где кончается солнечный свет.

-Хорошо- шептала она сама себе, проводя тонким пальцем по родинке, будто проверяла, на месте ли. -В этом году травы знатные.

И снова склонялась над столом, перебирая стебель за стеблем, лист за листом, напевая старую песню-вздох, ту самую, которую бабушка когда-то пела на поминках по осенним листьям. Ни начала, ни конца, только долгие, тягучие ноты, похожие на рябь на воде от упавшего лепестка. Говорили, эту мелодию знали ещё прабабки, и в каждом её выдохе жила память ушедших. А ветер играл с косой Наби, и лента в волосах билась в такт, и вся она была сама весна, сама жизнь, несмотря на мёртвые травы в руках.

— Бабочка, бабочка, расправь крылья, — тихо напевала Наби, и голос её струился, как шёлк на ветру, — в этот день цветущий, солнечный, лети же к сливе, что у крыльца…

... а я тут коренья сушу в тишине.

Знаешь, бабочка, там, за холмами,

ждут невесты с пустыми глазами,

а ветер им шепчет: «Забудьте о сне».

Бабочка, бабочка, крылья — как пламя,

унеси моё имя за дальние храмы,

где духи танцуют на тонком огне.