Сведи Меня С Ума

13. Себя нужно любить.

— Оливия...

Голос мужской, но сначала я не поняла, кому он принадлежит: на фоне достаточно шумно, много сигналов автомобилей — впечатление сложилось такое, словно звонивший находился на магистрали в огромной пробке.

— Да? — спросила я, остановившись в кабине лифта и нажимая на кнопку нужного этажа.

— Просто хотел убедиться, что всё в норме, — повторил голос, и только тогда я осознала, что разговариваю с Николасом, — Иногда приложение может не работать, а мне не пришёл ответ. Мы с вашим супругом договаривались, что когда поездки отменяются, то я уточняю причину отказа. Пока он со мной не связывался, и я решил спросить заранее.

— Всё совершенно в порядке, — голос прозвучал по нарастающей, словно я распевалась перед началом репетиции в церковном хоре, но стоило выйти на этаже, как пришлось говорить тише из-за громкого эхо вокруг, — Спасибо, что поинтересовались. Джонатан со мной тоже не связывался.

Впервые на лестничной клетке я осталась более, чем на пару десятков секунд, и всё из-за того, что сказала то, чего не должна была.

Джонатан не связывался? К чему Николасу вообще об этом знать? Что он может подумать о нашем и без того жалком порой браке?

Я куснула себя за язык, но следом мужчина заговорил, заставив меня неловко дрогнуть у самой двери, пока проворачивала ключ в замке и прислушивалась к гудящему целой симфонией звуков звонку.

— Отлично. Пожалуйста, пишите, если что-то вдруг не так, потому что компания следит за каждой отменой. Не то, чтобы нам, водителям, за это достается — просто так всегда проще. Хорошего вам вечера, мэм.

То, как он произносит это стандартизированное, избитое и классическое «мэм», доводит меня до какого-то низменного чувства стыдливости, будто к этому статусу непременно должно идти что-то вроде «Не хотите ли горячего чаю?» или...

В этом духе.

— Спасибо. — только и ответила я, оказываясь в коридоре. Каждое движение давалось мне с каким-то превеликим трудом, особенно диалоги. Начинаю терять хватку.

— До встречи.

— И вам хорошего вечера! — я почти вытащила из себя пожелание, но было поздно — вызов был оборван и одарил меня гулкими краткими гудками.

Так или иначе, пока я переодевалась и сидела на краю нашей с Джоном огромной ванны, стоящей посреди обширной уборной, со всех сторон украшенной чёрным в белую паутинку мрамором, думать приходилось лишь о том, как именно меня угораздило сказануть что-то про мужа.

Слова как-то сами вылетели, выплюнулись. Может, я начинаю медленно дуреть, раз уж позволила себе за последнюю неделю обсудить свои проблемы и с Амандой, и с Рэем?

Пусть оправдание и звучит отчасти... самозабвенно, но я правда устала. И усталость эта подобно тяжёлому, пропитанному водой одеялу, лежала на плечах. Как замёрзшая простынь на протянутых через двор сушильных верёвках, оставленная на ночь — она хрустела, едва проминаясь под моими попытками вернуть себе былую позитивную ноту.

В голове мелькали, без устали, слова Лафферти: Давай, поваляйся в ванне, налей масла розы или чего-то такого, включи музыку...

Идея была и в правду хорошей: мне не помешает побыть наедине с собой, в полной тишине и спокойствии, отдаваясь только собственным, не заполненным работой мыслям.

Единственное, что получалось у меня лучше всего в плане работы — это моментально отрезать жизнь «на ней» и «вне её». Потому что иначе жить невозможно: чем больше работы в те моменты, где её быть совершенно не должно, тем сильнее страдает мозг от эмоциональных и психологических перегрузок.

Вода медленно струилась из широкого крана, наполняя ванну и сверкая в отражении желтоватых, тёплых ламп над моей головой: позолота зеркала напротив отбрасывала небрежную, почти карикатурную тень, сходясь в какой-то крест на стене напротив. Мне хотелось бы перестать бездумно пялиться на собственное бледноватое, но всё ещё накрашенное лицо, и не видеть на нём озадаченности.

Брови как-то понуро свелись к переносице, мелкие морщинки заполнили широкий лоб; волосы разметались, как будто я только проснулась после шумной вечеринки, но это был классический эффект салонного лака для укладки — и такая заварушка на голове мне даже нравилась. Добавляла некого эффекта «глэма», словно я — одна из несуществующих участниц группы Ratt.

В голове сразу же заиграла одна из их величайших песен, которая впервые мелькнула на слуху ещё в старшей школе, когда девчонки из параллели обсуждали музыкальные вкусы своих родителей на «Вечере профессий».

«Снова и снова, с любовью мы найдём выход, просто дай ей время!»

Воспоминания о музыке, беглых посиделках с девчонками в кабинете литературы, шорох воды в ванне, почти заполненной, и навязчивые баночки с маслами, которые мне на день офисного работника когда-то подарил Рэй с девчонками: тогда я, подумав, что Джонатан может подумать, будто ко мне кто-то неровно дышит, я сказала, что подарок был только от девочек.

А сейчас, понимая, что на самом деле в этом нет никакого смысла, как и в пустой ревности, которая могла бы возникнуть в то время, я взяла одну из миниатюрных скляночек, и строго по инструкции налила в воду: воздух наполнился чудесным сладковато-терпким ароматом масла розы, и от него я вслух заскулила, почти опьянённая ещё не накалившейся атмосферой.

Поднявшись, я прошла в гостиную и забрала оттуда маленький музыкальный проигрыватель, который разместила на полке — подальше от розеток и воды, ведь колонки на батареях, не требующих регулярного питания — это чудо техники.

Немного музыки, какой-то старой, записанной на флешку ещё Джонатаном пару лет назад — слов в ней почти нет, и по большей части плейлист состоит из инструментальных треков. Успокаивающие, иногда настолько проницательные, что забываешь, что вообще что-то в комнате играет, они частенько доставали моё понурое настроение из таких низов, что и вспомнить страшно.

Я медленно погрузилась в воду, когда набрала себе половину бокала белого полусладкого вина, и прикрыла веки, выдыхая; в теле всё перевернулось, как бывает от резкого перепада температуры, а по коже разбежались аккуратные, волна за волной, покалывания.