Свекровь на отдыхе или сплавим сына в добрые руки

Глава 1. Не было бы счастья или «Что, опять?!»

— Я так больше не могу!

Визгливый женский голос разлетелся по всему этажу – что неудивительно, ведь больше здесь не было ничего, что могло бы поглотить звук: картины со стен исчезли, цветы уехали еще вместе со мной добрых четыре года назад, а тумбы и столики с вазами и побрякушками ютились у дальней стены.

Композиция называлась «Аделина Риччер затеяла ремонт». Опять. С момента, как я вышла замуж – уже в третий раз.

— Милая, ну что опять не так?

Голос Эдмонда, откровенно усталый и измученный, едва не заставил меня покинуть свое укрытие и ворваться в комнату, чтобы надавать нелюбимой невестке по ушам. Но я себя остановила. Грегори говорил, что не стоит лезть в жизнь детей, если я не хотела, чтобы они лезли в мою. А я не хотела! Совсем-совсем!

— Опять?! — и снова оглушающий визг, от которого пришлось приоткрыть рот и тихонько похлопать себя по ушам. Нет, вроде бы не оглохла. — А когда у нас что-то было «так»?!

Примерно всегда! Пока в Риччер-холле не появилась эта взбалмошная, наглая, самовлюбленная девчонка!

— Помнится, в прошлый раз тебе мешала моя мать, — как бы между прочим напомнил мой сын, и я едва не прослезилась. Помнил еще, старшенький мой! — Сейчас ее нет. Что тебе мешает теперь?

Я-то, конечно, есть. Приехала, чтобы лично вручить детям приглашения на мой юбилей – хотела отметить его тихо, в кругу мужа и младшего сына. Но Грегори каким-то невероятным образом спелся с моими подругами и настоял на званом вечере.

Я попросила дворецкого не сообщать о своем прибытии – хотела сделать сыну сюрприз. А получилось ровно наоборот: они с невесткой заставили меня замереть посреди коридора, как когда-то давно, когда я узнала, что детки решили меня сплавить в добрые руки.

Сердцем чуяла, что сейчас будет подстава не меньше, поэтому с удовольствием (хоть и мысленно) присоединилась к вопросу Эда.

Что теперь не так, Аделина?!

Списывать на кого-то свое плохое настроение ей уже было нельзя: я появлялась в этом доме от силы два раза в год, на день рождения сына или внука, а все остальное время «хозяйничала», как и хотела, тут герцогиня Риччер. Или без меня ей скучно стало? Польстила, право слово!

— Мне мешает все! — трагически объявила Аделина таким тоном, будто лично держала на плечах небосвод, а тот, неблагодарный, все норовил испортить ей прическу. — Этот дом, эта пыль, эти бесконечные слуги, которые ничего не могут сделать как следует, и Теодор, который не дает мне ни минуты покоя!

Я моргнула.

Мой внук, надо полагать, тоже услышал бы о себе много нового, если бы не спал сейчас где-нибудь в детской, обложенный кружевами, игрушками и няньками так плотно, что иной принц позавидовал бы.

— Аделина, — осторожно начал Эдмонд тем самым тоном, которым люди обычно разговаривают с нервными лошадьми и заряженными артефактами, — ты же не все время с ним. У Теодора три няни, была кормилица, да и гувернантку ты уже присматриваешь. И, если уж на то пошло, за эти три с половиной года ты успела трижды затеять ремонт...

Я злорадно кивнула в пустоту. Успела, еще как успела! Один раз она решила, что гостиной нужен «свежий воздух», и велела вынести половину мебели. Второй – что спальни слишком мрачные и необходимо перекрасить стены в цвет «утренней нежности», после чего весь этаж полгода выглядел так, словно его стошнило клубничным суфле. Третий ремонт, судя по нынешнему коридору, тоже обещал быть блистательной катастрофой.

— ...и устроить несколько приемов, — закончил Эдмонд уже совсем тихо, будто заранее знал, что сейчас получит за дерзость.

Получил.

— Ах, вот как? — задохнулась Аделина. — То есть теперь ты мне еще и это припоминаешь? Приемы! Конечно, приемы! Потому что, если я сама не буду поддерживать светскую жизнь этого дома, никто и пальцем не пошевелит! А ремонты я затевала потому, что жить в этом унылом склепе нормальная женщина не может!

Я оскорбленно прищурилась. Унылым склепом Риччер-холл стал именно после того, как из него выжили меня и мои цветы. Без оранжерейной жизни, без запаха земли, без хоть одной приличной хищной лианы дом и впрямь производил впечатление очень богатой и очень скучной могилы.

— Я не это хотел сказать, — поспешно пошел на попятную мой сын. — Я только о том, что ты не сидишь взаперти. У тебя есть и дом, и люди, и занятия...

— Вот именно! — победно воскликнула эта невыносимая женщина, умудрившись согласиться с ним так, словно спор выигрывала. — Занятия! Я только и делаю, что занимаюсь домом и сыном! А я устала, Эдмонд! Устала так, что если еще хоть раз услышу слово «мама», «каша» или «где мои ножницы для лент», я просто уеду в монастырь. В дальний. Морской. Если такие бывают.

Я закатила глаза так сильно, что едва не увидела собственный затылок. Монастырь ей. Морской. Да Аделина не прожила бы и двух часов там, где нельзя кокетничать, командовать и менять драпировки!

Эдмонд шумно выдохнул. Я знала этот звук: так мой сын дышал, когда понимал, что сопротивление бесполезно, но остатки разума еще вяло пытались сопротивляться.

— Хорошо, — сдался он. — И чего именно ты хочешь?

Воцарилась такая пауза, что даже я насторожилась: слишком уж она была многозначительной. Как перед тем, когда добропорядочная дама сообщала, что купила ручного дракона, или что решила навестить родственников без приглашения.

— Я хочу уехать, — произнесла Аделина уже гораздо тише, но с опасной обреченностью, которая выдавала в ней человека, все решившего заранее. — Куда-нибудь к морю. Хотя бы на месяц. Мне нужно развеяться, отоспаться, перестать слышать бесконечный топот, крики, плач, вопросы и советы. Я хочу солнце, теплую воду, нормальную еду, и чтобы никто не дергал меня каждые полчаса.

Море.

Я даже на мгновение перестала сердиться и представила Аделину на берегу: в шляпке, с надутым видом, спорящую с чайками о степени прожарки рыбы. Картина была столь прелестна, что я бы, пожалуй, не возражала, если бы она уехала прямо сейчас. Желательно одна. Еще желательнее – в один конец.