Свет мой, зеркальце

Часть 2. Агния

История повторялась, но ни маленькая белокурая девочка, ни её светловолосая мама не знали этого. Точнее, одна не знала, потому что её история только начиналась… а вторая — то ли награждённая лишением памяти за совершенное, то ли наказанная — просто не помнила.

Но страх намертво впечатался в кости, сейчас он казался безотчётным, но от того не менее сильным. Он был не столь глубоко похоронен, чтобы не поднять голову, когда Агния начала интересоваться зеркалом. Поэтому Любомира подсознательно старалась малышку свою от сего предмета отгораживать. Уничтожить почему-то казалось немыслимым, словно в этом случае ещё большая кара обрушится на их род.

Нет, она не ругала дочь, не запрещала, не прогоняла — что-то при этом смутно копошилось в разуме, неприятное, почему-то образ давно погибшей матери в гневе вставал перед ней — лишь следила, чтобы у той было много других интересных неотложных занятий. Чтоб не было повода и желания подолгу засиживаться у поверхности, покрытой уродливыми трещинами и затемнённой, въевшейся намертво, не оттираемой копотью. Оттого старалась, насколько могла, быть рядом, часто играла с девочкой, читала, гуляла. Часто в ущерб хобби, но как можно писать спокойно, когда душу подтачивает острой пилкой страх?!

Впрочем, всё это приносило свои плоды — Агния, хоть и заимела привычку здороваться с зеркальцем утром, залетая в кладовку, и прощаться с ним на ночь, неизменно захаживая внутрь комнаты, где ей делать было решительно нечего — в остальном же какого-то особого фанатизма не проявляла. И хорошо — а то Люми уже подумывала даже о детском психологе: показать на всякий случай. Всё-таки привязка к неодушевленному предмету, к отражению — не есть нормально.

Тут в пору об ошибках в воспитании подумать. Мало ли — ведь редко, но до Любомиры доходили круги по воде от её забытого прошлого. Например, то, что сама нелюдимой была, что в классе над ней издевались… Не хотелось бы подобных проблем дочери, хоть и не помнила о них. Но Агния, словно маленький огонёчек, светлячок ли (мама-то Люми, как смеялся муж, так её и называя), порхала по жизни — яркая, счастливая, полная той любви, которой обладают лишь дети, чьи невинные души всё ещё готовы всех любить и всех принимать. Без разбора и пары метров требований. Девочка, растимая в заботе и счастье, была готова и всему миру с легкостью дарить свою любовь и свет.

Её обожали абсолютно все в детском саду, а после и в школе. Даже главный школьный проказник и хулиган, озорной вихрастый одноклассник, почему-то не только не трогал Агнию, но и весьма и весьма тушевался в её присутствии: незаметно заправлял вечно выползающий край рубашонки в штаны, приглаживал волосы рукой и вообще, смирел как-то.

Этим активно пользовалась и учительница — посадив этих двух за одну парту, надеясь — и не прогадав — на положительное влияние милой девчушки. Впрочем, когда Ася не видела, Женёк шкодил… На то он и хулиган, верно?! Должен же кто-то наводить шороху в размеренной жизни. Это, кстати, слова дочери на вопрос Люми, а не попросить ли учительницу их всё-таки рассадить? Мало ли, мешает, может… Или просто неприятно.

Но нет — проказливый Женя дочери был не менее, а то и более мил, чем другие мальчишки. Которые — вот невидаль — ни разу не дёрнули ту за косу. И не потому, что «Прокажённая» или боялись ведьму с альбиносными волосами без намека на пигмент. Нет, они охотно принимали её в свои игры — Любомира сами видела, как в «Гуси-лебеди» в школьном дворике носились. Видимо, уважали.

Нет, Агния не была круглой отличницей, олимпиадницей и уж тем более вундеркиндом, но это ни ей не мешало, ни родителям, даже учителя снисходительно смотрели на четверки и тройки, частенько залетающие в её дневник.

Не была она и тихоней — за себя постоять могла, впрочем, ей это требовалось крайне редко — зависть, бывало, брала кого-то с девчачьего племени… Но и зла никому не причиняла, старалась никого не обижать, и стремилась утешить каждого. Будь то схлопотавший двойку одноклассник или загрустивший ёж в школьной рекреации. Первому предлагала подумать, как зато обрадуется его мать, когда тот получит пятерку, а вот у отличницы Петровой такого не будет никогда, там за четверку разнос! Второму предлагала дольку ловко разломанного яблока.

Даже злющий пёс соседей, странной, любящей вырядиться во всё чёрное парочки, Мухтар — и тут у Любомиры возникало какое-то совершенно жуткое ощущение. Потому что, внутри ворочалась такая смутная каша, будто б в её детстве во дворе тоже жила похожая собака-бобака, держащая район в страхе, похожие «некаквсешные» соседи… Но вот что с ними случилось, особенно с Баскервили местного розлива — вспомнить не могла, это словно было вырезано кривыми ножницами из полотна её дранной какими-то чертями памяти…

Так вот, даже бешено лающий и кидающийся на всех и вся (начиная с почтальона, оканчивая громко смеющимися детьми) Мухтар, всегда выгуливающийся на строгом поводке, шипастом ошейнике и в серьёзном наморднике, — и тот питал к девочке необъяснимую безусловную любовь. Хозяева-готы диву давались, глядя, как виляя хвостом, повизгивая от явного счастья, рвётся к ней собака без намерения разорвать на части…

Только Агния могла спокойно подойти к грозному псу и даже погладить, более того, почесать животик — потому что Муха, как ласково называла его девочка, стоило той бесстрашно подойти — опрокидывался на спину и пребывал в явной эйфории, пока та его наглаживала-затискивала. Сначала Люми было жутко, но потом и она успокоилась. В конце концов, даже если и перемкнёт чего в голове у этого, на вид нежного зверя, тот в наморднике — ничего дурного не сделает. Максимум лапами потопчет, но впредь наука будет… Но ничего такого и близко не происходило.