Свет перед сумерками

Глава 10. Колесо

Аарон Бёрр ехал в экипаже и с тяжестью во взгляде смотрел на то, как сменяются пейзажи Лонг-Айленда за окном. Он выехал утром, небрежно кинув вознице пять долларов. Он ехал бесцельно, в никуда и лишь изредка просил возницу повернуть направо или налево. Однако это направление, заданное случайным взмахом руки, не имело никакого значения. Ему просто хотелось ехать, желательно, подальше от дома, в котором бродили призраки прошлого — образы двух Феодосий, жены и дочери.

Аарона Бёрра трясло, и он не мог понять почему: то ли это экипаж подскакивал на каждой встретившейся ямке, то ли его охватила лихорадка, и он был болен. За окном кареты проплывали скрюченные, серые деревья, готовые надломиться от тяжести лежавшего на них снега. Сгущались сумерки, окутывая улицу лиловой дымкой. Когда-то Аарон купил тончайший лиловый шелк Феодосии для платья: никогда ее глаза не светились такой благодарностью, как в тот день. В лиловом платье она выглядела царственно, оно придавало ее смугловатой коже таинственное свечение, и темные глаза приобретали фиолетовый оттенок, и девушка становилась похожей на видение, олицетворяя своим обликом древнегреческую богиню — Нюкту. Теперь же его дочь не царствует над тенями, теперь она сама стала тенью. По крайней мере, в это Аарону хотелось верить.

Аарон Бёрр пошарил в кармане и вынул скомканный, оборванный по краям листок. Трепещущей рукой он его расправил, но листок оставался сильно помятым. Это было письмо Джозефа Алстона, присланное неделю назад и сообщавшее о том, что от Феодосии не приходило вестей уже в течение трех недель. «Это значит лишь одно, мистер Бёрр, — скакали взволнованно буквы, выведенные холеной рукой плантатора, — наша любимая Феодосия либо погибла, либо находится в плену». Из этих двух вариантов смерть была наименее худшим. Аарон Бёрр пытался всеми силами прогнать из своей души надежду на то, что его дочь выжила, потому что страшно было представить, что могло произойти с Феодосией, находись она в плену. Как бы с ней обращались, как бы к ней относились — к ней, такой болезненно-хрупкой и аристократичной.

Белоснежные сугробы пригородов Нью-Йорка напоминали вздутую морскую пену, готовую уволочь за собой и экипаж, и Аарона. Мужчина смотрел на них, чувствуя, как проваливаются колеса и как поскрипывают рессоры. Ему хотелось, чтобы снега превратились в волны, чтобы они захватили его, уволокли на морское дно, где покоилось тело его единственной, любимой дочери. Аарон Бёрр остался один, совсем один. Лишь отголоски его мыслей диссонировали в его голове. Его жена, его дочь, его извечный политический оппонент — все они оказались на другой стороне этого мира, далекой и неразгаданной. Бёрр же не рискнул совершить переправу и горевал разбитый на берегу, смотря в холодные воды реки, на которых колебалось его жалкое отражение. Ему было тошно смотреть на себя: он стал убийцей великого человека, предателем интересов нации, он разрушил свою карьеру в погоне за властью. Отражение насмехалось над ним, указывая на залегшие глубокие морщины, на бледные, практически сливавшиеся с кожей губы, впалые щеки и выдающийся лоб. Всё время Аарон Бёрр куда-то бежал, а теперь вдруг остановился, огляделся и понял, что забрел вовсе не туда, куда стремился, что вокруг нет ни души — только сгущающаяся темнота.

Со смертью Феодосии он потерял всё. Больше не было людей, готовых его поддержать, принимающих его таким, каким он был. Джозеф Алстон больше не был обязан назначать ему пансион, содержать его жизнь и выплачивать долги. Он больше не являлся ему родственником, и Бёрр был уверен, что, как только боль утраты покинет сердце Алстона, он перестанет писать ему дружеские письма.

Удушающий приступ рыданий охватил его. В груди, казалось, зияла дыра, раздираемая и тревожимая когтями внутренних переживаний. Пустота, темнота. Аарон Бёрр прикрыл глаза и провалился в мрачную бездну: она укачивала его, как волны, она звала его вниз, вниз, вниз. Внезапно воля к жизни пробудилась в Бёрре, и он очнулся. Закутанный вечером воздух вдруг стал ярким, резал глаза своей синевой. Аарон Бёрр взбодрился: он понял, куда он должен поехать, чтобы закрыть последнюю страницу главы, описавшей его падение. Было лишь одно место, его звавшее и сулившее успокоение.

— В Гарлем! Скорее! — крикнул он вознице. Тот, привыкнув к капризам чудного, но хорошо платящего господина, развернул повозку и, погоняя лошадь, помчался навстречу жалящему, ледяному ветру.

Бёрр откинулся на мягкие сидения. Мысли и образы спутались в гордиев узел, который Аарон никак не мог ни распутать, ни разрубить. Если б он не настаивал на браке Феодосии с Алстоном, если б он позволил ей выйти замуж за Филиппа Гамильтона, тогда она не уехала бы в Южную Каролину, осталась бы жить недалеко от него, в Нью-Йорке, тогда бы она не утонула. Значит ли это, что его стремление к власти и к богатству стало косвенно причиной смерти Феодосии? Что-то соленое он ощутил на своих дрожащих губах. Слезы? В последний раз он плакал на похоронах жены. Тогда ему казалось, что он больше не прольет слез, что весь их запас иссяк.

Одни дома сменялись другими, но все они были негостеприимно темными. Бережливые нью-йоркцы не жгли свечей, ложась раньше спать. На улицах никого не было. Пустынно, как и в душе Бёрра; холодно, как и в его сердце. Ни что не теплилось внутри него, да и мысли не задерживались долго, быстро сменяясь другими. Образы приходили и уходили, оставляя его одного. Весь мир вокруг не был его миром, прозрачная стеклянная стена отделяла мир от Бёрра. Аарон находился в вакууме.

Вдруг в одном из домов замаячили огоньки, и тени каких-то людей весело пробегали мимо окон. Аарон Бёрр узнал беленый, относительно новый, но претерпевший много невзгод фасад, возле которого распростерся спящий сад. Женская фигура со склоненной головой медленно бродила вдоль забора, не обращая внимания на проезжавший экипаж.

— Остановите здесь, — попросил Бёрр возницу. Тот натянул поводья, лошадь застыла, погрузившись ногами в похрустывающий снег. Аарон вышел из экипажа и, не чувствуя холода, в распахнутом настежь рединготе подошел к забору. Этот забор отделял его от мира людей живущих, людей, имеющих будущее. Этот забор был памятником о роковом выстреле в Вихокене, совершенном около девяти лет назад. Девять лет — ничтожно малый срок, особенно если вспомнить, что война за независимость, сквозь которую от первого до последнего выстрела прошел Бёрр, шла восемь лет, но казалась мигом. Сейчас же каждый день был вечностью, наполненной угрызениями совести и размышлениями о том, что все могло пойти иначе, не стремись Бёрр к власти.