Свет под кожей. Пламя между нами

Пролог

Заброшенная библиотека особняка Волкмар. Дождь стекает по витражам, в воздухе висит пыль и влажный холод. На полу — она. В дверях — он. И запах чужого на её коже.

Он вошёл не как человек — как шторм, он пылал яростью, каждый его шаг был полон такой тишины, что стены, казалось, сжимались от напряжения, пока он медленно приближался к ней, выпрямляя спину, словно перед казнью, где он — палач, и нет ни суда, ни прошения.

— Ты моя, — проговорил он медленно, как будто убеждал себя.

— Ты уже… ты уже была моей.

Он подошёл ближе, встал на колени перед ней. Взял её за лицо, провёл пальцами по её щеке, по шее — и дотронулся до метки. Его метки.

— Я метил тебя. Ты должна была чувствовать только меня. Ты должна была тянуться ко мне. Только ко мне.

Она отвернулась.

— Он был в голове… — прошептала она. — Я не смогла…

Он встал медленно, опасно.

— Ты хочешь сказать, моя метка — ничто? — он прошёлся по комнате, медленно, тяжело, с каждым шагом поднимая вихрь.

— Ты хочешь сказать, этот ублюдок вошёл в тебя, несмотря на то, что я уже связал нас?

Он остановился. Пауза.Тишина.Взрыв.

Он со всей силы ударил по стене — раз, два, три — пока камни не зазвенели от трещин.

Она всхлипнула. Отшатнулась.

— Не смей плакать, Аделин! — закричал он. — Ты не жертва! Не здесь, не со мной. Ты моя. Метка твоя горит под кожей, а ты всё равно отдаёшь себя другому, как будто это не имеет значения?!

— Ты даже не пыталась убежать, — сказал он наконец, и в этом голосе было всё: ледяная ярость, мёртвое презрение и еле сдерживаемое желание разорвать её.

Она дрожала. На ней была чужая рубашка, чужой запах, чужой след — и этого уже было достаточно, чтобы в нём проснулся тот, кого он столько лет держал на цепи: зверь, которому наплевать на кланы, правила и слабость.

— Думаешь, я не чувствую? — Он сделал шаг. Её тело будто вжалось в стену. — Думаешь, я не чую этого ублюдка на тебе, как гниль, впитавшуюся в кожу?

— Я не… я пыталась… — её голос сорвался, хриплый, жалкий.

— Пыталась? — переспросил он, и его губы исказила гримаса, не похожая ни на усмешку, ни на оскал — скорее, это было выражение глубокого, первобытного отвращения.

— Ты строила из себя гордую, недосягаемую, такую правильную, чистую девочку, которая “не подчиняется”, “не играет по чужим правилам”. Ты ломалась, плевала мне в лицо своим взглядом — а потом, стоит какому-то психу прошептать тебе в ухо, ты развела ноги, как последняя уличная сучка.

Слова вонзались, как осколки стекла. Она всхлипнула, но не смогла ничего сказать.

Он подошёл ближе. Вдохнул. Запах чужого на ней был сильнее, чем её собственный.

— Ты вся в нём, — процедил он. — Под кожей, между ног, на губах… Ты же позволила ему, да? Позволила брать тебя, трогать, целовать, пока ты задыхалась и просила ещё?

Она покачала головой — судорожно, отчаянно, но без звука.

— Не смей врать, не теперь.

Он схватил её за плечи и рывком прижал к стене. Голова её ударилась о камень, и он даже не посмотрел, больно ли ей.

— Я пометил тебя, защищал, сдерживал свой инстинкт, когда ты капризничала и плевалась, как дикая кошка, — прошипел он. — А ты оказалась обычной, дешёвой, примитивной шлюхой

Он отступил, обвел взглядом её. И это — только усилило ярость.