Свет равнодушной луны

глава первая

Глава 1. Иллюзии под звездно-полосатым флагом

Август 1967 года выдался в Огайо удушливо жарким. Воздух стоял неподвижно, густой и липкий, как кукурузный сироп, пропитанный запахом плавящегося асфальта и скошенной травы. Это было то самое классическое американское лето, которое печатали на рекламных плакатах «Кока-Колы»: стерильное, правильное, мертвое в своем бесконечном спокойствии.

Я стоял на крыльце нашего белоснежного двухэтажного дома и потел в новой, слишком жесткой хлопковой рубашке. Внутри меня всё звенело от предвкушения. Мне было девятнадцать, и я был абсолютным, непроходимым идиотом.

— Ты покажи этим узкоглазым ублюдкам, что такое настоящая американская сталь, Рэй, — прохрипел дед, раскачиваясь в своем кресле.

У деда не было двух пальцев на левой руке — сувенир с Омаха-бич. Для меня он всегда был живой иконой, ожившим кадром из военной хроники. В детстве я завороженно слушал его рассказы о том, как они вышибали нацистов из Европы. В его историях кровь всегда пахла героизмом, грязь окопов смывалась дождем победы, а смерть имела смысл. Дед верил, что война — это просто мужская работа, которую нужно сделать чисто. Я верил деду.

Отец вышел из дома, неся мою брезентовую сумку. Он не воевал — просидел Корею на базе снабжения во Франкфурте, из-за чего всю жизнь испытывал комплекс неполноценности перед дедом. Теперь этот комплекс должен был искупить я.

— Горжусь тобой, сынок, — отец хлопнул меня по плечу так сильно, что у меня клацнули зубы. Его глаза блестели от плохо скрываемого возбуждения. — Свободный мир сам себя не защитит. Если мы не остановим красных там, в джунглях, завтра они будут маршировать по улицам Кливленда.

В тот момент я искренне в это верил. Моя голова была до краев забита правительственной пропагандой, передовицами газет и патриотической чепухой. Я представлял себя крестоносцем демократии, спасителем невинных азиатских крестьян от коммунистической заразы. Мне казалось, что я надеваю не форму, а сияющие доспехи.

Мама стояла за москитной сеткой входной двери и плакала, комкая в руках кухонное полотенце. Она не произносила ни слова. Женщины в нашей семье знали, что когда мужчины начинают играть в войну, им лучше стоять в стороне и молча молиться. Я подошел и неловко обнял ее через открытую дверь. От нее пахло ванилью и страхом.

— Я вернусь с медалями, мам. Вот увидишь, — уверенно заявил я.

Тогда я еще не знал, что единственное, с чем возвращаются оттуда — это гонорея, осколки в мясе и пустота в глазах, которую не залить даже галлоном дешевого виски.

Мы поехали на автостанцию. Старый семейный «Форд» глухо урчал двигателем. За окном проносились аккуратные лужайки, белые заборчики, мальчишки на велосипедах. Мир, который я ехал защищать, выглядел таким хрупким и идеальным.

На станции пахло дизельным выхлопом и пережаренными пончиками. Над входом уныло висел звездно-полосатый флаг, не шевелясь в стоячем воздухе. Автобус «Грейхаунд» уже рычал двигателем, готовый везти свежее пушечное мясо в распределительный центр.

Отец крепко пожал мне руку — жестко, по-мужски, передавая эстафету долга. Я закинул сумку на плечо, чувствуя себя главным героем голливудского фильма, и шагнул в душный салон автобуса.

Когда мы тронулись, я прилип лицом к пыльному стеклу. Фигуры отца и деда становились всё меньше, пока не растворились в мареве горячего воздуха. Я откинулся на спинку сиденья из дерматина, чувствуя, как рубашка намертво прилипает к потной спине.

Впереди меня ждал Остров Пэррис. Я ехал за славой, за чувством выполненного долга и за правом называть себя мужчиной. Я ехал навстречу системе, которая уже смазывала свои шестеренки, чтобы перемолоть мои кости в белую пыль, а душу — в черную, зловонную жижу.

Государственная машина жаждала крови, и я, полный иллюзий и дешевого патриотизма, с радостью готов был ей эту кровь предоставить.