Свет ушедших звезд

Глава 1. Скелет небесного свода

Воздух внутри обсерватории Соколовского не просто застоялся — он кристаллизовался. Здесь пахло библиотекой, которую пытались утопить в колодце, но она выжила и теперь медленно покрывалась белесым налетом забвения. Тяжелый, известковый дух старой штукатурки и привкус ржавого железа оседали на языке, напоминая о том, что время — это не абстрактная стрелка на циферблате, а вполне осязаемая грязь под ногтями.

Я замерла в дверях, не решаясь сделать первый шаг по слою пыли, который выглядел как серый бархат. Мои пальцы привычно сжали корпус лазерной рулетки — моего единственного надежного союзника в мире, где всё остальное имело обыкновение рассыпаться при первом же прикосновении.

— Шестнадцать метров сорок два сантиметра, — прошептала я, когда красная точка дальномера уперлась в противоположную стену ротонды.

Голос прозвучал глухо, безжизненно. Он не отразился от стен, а словно впитался в пористый камень, как вода в сухой мох. Обсерватория умирала красиво. Есть в этом какое-то особое, изощренное изящество — в том, как разрушается то, что было создано для вечности. Рёбра металлического каркаса под куполом напоминали скелет колоссального кита, выброшенного на берег чьим-то запредельным равнодушием. Грандиозная машина, когда-то ловившая сигналы звездных миров, теперь довольствовалась лишь пометом голубей и сухим шорохом сквозняков, которые просачивались сквозь треснувшие витражи верхнего яруса.

Я сделала шаг. Тихий хруст битого стекла под подошвой сапога показался мне грохотом обвала.

Моя жизнь сейчас выглядела точно так же, как эта ротонда. Фасад еще держался, на визитной карточке всё еще значилось «Анна Булаткина, ведущий архитектор-реставратор», но внутри всё было вынесено под чистую. Вадим при разводе не просто забрал половину счетов, машину и ту самую квартиру на Остоженке, где из окон была видна река. Он умудрился демонтировать мои несущие конструкции. Те самые невидимые балки, на которых держалось понимание того, кто я, зачем я каждое утро выбираю цвет помады и почему вообще продолжаю дышать в этом городе, задыхающемся от собственного пафоса.

Двадцать лет я строила его мир. Двадцать лет я была идеальной «отделкой» для его амбиций, его тылом, его украшением. А потом архитектор сменил план застройки, и старая конструкция пошла под снос.

Я подошла к центру зала, где на полу лежал единственный солнечный блик. Он пробивался сквозь дыру в куполе, освещая россыпь мусора и старых газет. Я наступила на него носком сапога. Блик не исчез — он просто перекочевал на мой подъем, подсветив мелкие царапины на коже. Я смотрела на свою ногу в этом свете и думала: «Вот она я. Отреставрированная снаружи, но абсолютно пустая внутри».

— Господи, мам, ну и дыра. Тут пахнет как в морге у динозавров.

Голос Ромы ворвался в мою медитацию, как звук циркулярной пилы. Я не обернулась. Я знала, что он стоит в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку, и вся его поза — это воплощенный протест. В его пятнадцать лет мир был либо «черным», либо «белым», а всё, что требовало усилий или осмысления, автоматически маркировалось как «кринж».

— Это не дыра, Ром. Это памятник архитектуры федерального значения, — ответила я, стараясь придать голосу ту профессиональную сталь, которую обычно использовала на планерках с прорабами.

— Это заброшка, — он хмыкнул, и я услышала характерный щелчок — он снова вставил наушник. — Тут даже связи нет. Шкала на нуле. Зачем мы притащились сюда в субботу? Ты обещала, что мы поедем за новыми кроссами.

Я наконец повернулась. Сын выглядел как знак вопроса — сутулый, колючий, в своем вечном безразмерном худи, которое скрывало его растущее, угловатое тело. Он смотрел на меня с той смесью жалости и раздражения, которая бывает только у детей, вынужденных наблюдать за крушением родительской вселенной. В его глазах я видела не реставратора, а женщину, которая сошла с ума на почве собственного одиночества.

— Я взяла этот подряд, потому что только здесь я могу не притворяться, — сказала я, и мой голос вдруг дрогнул. — Посмотри на эти стены. Видишь трещины? Они честные. Они не пытаются казаться современным дизайном или «стилем лофт». Этому зданию больно, Ром. Так же, как нам.

Рома вытащил наушник и замер. Секунду мне казалось, что он что-то скажет — что-то теплое, как раньше, когда он был маленьким и прибегал ко мне со сбитыми коленками. Но он лишь отвел взгляд в сторону винтовой лестницы, чьи ступени висели в воздухе, словно обломанные зубы.

— Ты хочешь починить это здание, чтобы починить себя? — спросил он неожиданно тихо. — Это так работает в твоей архитектуре? Если приклеить отвалившийся кусок карниза, сердце перестанет болеть?

Удар был точным. Прямо под дых. Подростки бьют без замаха, интуитивно находя самые тонкие места в нашей броне.

— Я не знаю, как это работает, — призналась я, подходя к нему ближе. — Но я знаю, что если мы просто бросим это место, оно превратится в пыль. А я не хочу превращаться в пыль. Понимаешь?

Он ничего не ответил. Лишь снова сунул наушник в ухо, отрезая себя от моих признаний.
— Я в машине посижу. Тут пыльно, у меня нос закладывает. Только недолго, окей? У меня стрим в шесть.

Когда тяжелые дубовые двери, обитые медью, со стоном закрылись за ним, тишина стала почти вакуумной. Она давила на барабанные перепонки, заставляя слышать собственное сердцебиение — неровное, частившее, как у пойманной птицы.

Я осталась одна. В центре своей личной катастрофы, замаскированной под профессиональный вызов.

Я достала из планшета архивные чертежи 1905 года. Бумага была ломкой, желтой, пахнущей сухим временем. Согласно схеме, купол обсерватории должен был вращаться на специальных роликовых опорах, а под основным залом располагались подсобные помещения для хранения фотопластинок. Но реальность, как это часто бывает, вступала в конфликт с теорией.

Я медленно пошла вдоль периметра ротонды, простукивая стены рукояткой рулетки. Звук был разным. Где-то — плотный, каменный, уверенный. Где-то — пустой, тревожный, словно за кладкой скрывались каверны.