Свет в чужом окне

Глава 4.

— Тридцать лет назад, когда я был моложе, красивее и шустрее, здесь открылось это кафе... — он сделал паузу, выдохнул, словно хотел выпустить вместе с воздухом что-то застрявшее в груди. — Я пришёл сюда со своей будущей бывшей женой, которая позже родит мне дочь. Мы сидели за этим столом, говорили обо всём на свете. Мне казалось, что у нас много общего. Но, сделав ей тогда предложение, я ошибся. Она не была плохим человеком… просто не моим.

1985 год, июль. Ретро-кафе "Золотой вечер".

— Камилла, я люблю тебя.

Он убрал с её лица непослушный локон волос, в ответ она лишь мягко улыбнулась, гладя его руку — ту самую, что потом будет держать голову в отчаянии, когда всё рухнет.

— И я тебя люблю, Левочка. Ты знаешь об этом.

Лев вздохнул. Он был всего лишь мальчиком с громкими чувствами и дрожащим сердцем, но думал, что уже стал мужчиной. Встал из-за столика, торопливо порывшись в кармане пиджака. Сердце стучало как сумасшедшее.

— Я знаю. Но хочу, чтобы ты знала это навсегда.

Он опустился на одно колено, дрожа — от жары, от страха, от собственной смелости. Достал крошечную бархатную коробочку, открытую неуверенно, будто боялся, что кольцо исчезнет прямо в его руках.

— Камилла... выйдешь за меня?

Она замерла на секунду — не от сомнений, а от неожиданности. Всё кафе будто замерло, даже старая пластинка, игравшая "Апрель в Париже", вдруг перескочила иглой и оборвалась на полуслова.

Камилла кивнула. Слёзы подступили к глазам, но не от грусти.

— Да, Лёва. Конечно, да.

Они были молоды. Они не знали, что любовь — это не только прогулки по вечерам и обещания быть рядом. Им казалось, что достаточно чувств. Что вечность начинается с одного слова: «да».

2008 год, октябрь. Муниципальный зал бракосочетаний.

Слишком белые стены. Слишком серое небо. Слишком усталые лица.

Они сидели по разным углам комнаты, словно чужие. Камилла смотрела в окно, будто надеялась, что за ним найдёт хоть что-то настоящее. Витражи отбрасывали мутный свет на её лицо.

Она подписала документы первой — быстро, решительно, как человек, который давно всё понял. Затем подняла глаза. Несколько секунд молчания.

Лев не сразу потянулся за ручкой. Долго сидел с опущенной головой. Его взгляд скользнул по её пальцам. Тем самым, что когда-то гладили его щёку, держали его лицо, касались его волос, когда он читал ей стихи в постели.

— Всё? — спросил он, почти шёпотом.

— Всё, — ответила Камилла. Голос был тихий, ровный. Ни злости, ни жалости. Просто конец.

Он поставил подпись. Медленно, аккуратно. Будто боялся порвать бумагу.

И только звук шариковой ручки по документу напомнил, что сказка действительно закончилась.

Настоящее. Кафе "Золотой вечер".

— И сегодня, спустя тридцать лет, я снова сижу за этим столом, Витя.

Юноша внимательно слушал, даже перестал щёлкать крышкой газировки, которую попросил у официанта.

— Вам сильно было больно, когда вы расстались?

Лев посмотрел на него. Глаза у мальчишки были его — такие же, как у него когда-то, когда он говорил "Камилла, я люблю тебя". На секунду что-то кольнуло в груди.

— Очень больно, — сказал он просто. — Особенно, когда подписывал документ о разводе. Как будто из груди вырвали не сердце, а всё детство. Воспоминания, запах её волос, песни на кухне, первые шаги нашей дочки. Всё. Оставил подпись — и всё исчезло.

— А вы... жалеете?

Лев усмехнулся, но грустно.

— Нет. Я благодарен за те годы. Просто... я слишком поздно понял, что любовь — это не когда тебя любят, а когда ты умеешь любить. И держать. И отпускать.

Он посмотрел в окно. За стеклом всё так же шёл майский дождь, и снова играла старая пластинка. И снова пахло кофе и карамелью.
И всё-таки что-то осталось.
Горячий напиток давно остыл, а на часах было уже одиннадцать.

— У меня завтра соревнования между академиями... — задумчиво проговорил Витька.

— Ты готов?

— Конечно... А... ты придёшь? — смущённо спросил паренёк.

— Во сколько начало?

— В девять утра.

...

Идя домой уже один, Лёва вспоминал и прокручивал в голове все события, произошедшие с ним за последнюю неделю. Неожиданно, ночью он нашёл себе друга, с которым у него разница — чуть ли не пятьдесят лет. Удивительно, как впервые за долгое время он почувствовал себя человеком.

Проходя по улицам, он остановился у окна, которое было широко распахнуто. В нём виднелась комната. Яркий, тёплый свет окутывал её, а аромат терпкого чая чувствовался даже на улице. На диване сидел человек — видны были лишь его чёрные волосы. По телевизору шёл документальный фильм про войну.

Война... Это страшное слово вонзилось в сознание. Все зверства, убийства, насилие — не стоят и грамма земли, денег и собственных интересов. Смотря, как матери в отчаянии пытаются спрятать своих детей в погребах и подвалах, у Лёвы заболело сердце. Он тяжёлой походкой, на ватных ногах, пошёл домой.

Он с трудом снял старые ботинки, положил шляпу наверх и, не снимая пальто, присел на стул. Смотря куда-то вдаль, он напевал старую мелодию того дня... «Апрель в Париже».

"Лев Андреевич, а вы жалеете?" — снова и снова отрывки этой беспощадной фразы всплывали в голове.
Жалеет? Не жалеет потраченного времени, жалеет, что не смог удержать… что не поговорили и не выслушали друг друга… Когда он однажды не смог понять и услышать её.

Любовь — беспощадная смесь гормонов. Выпивая кофе на ночь и зная, что снова не заснёт, Лев Андреевич сел писать — снова и снова — стихи:

Мы были не правы, мы были упрямы,

Молчали тогда, когда надо кричать.

Теперь только тени да старые драмы

Мне ночью мешают спокойно дышать.