Свет в чужом окне

Глава 5.

Резать руки в подростковом возрасте — это, к сожалению, нередко. И если смотреть честно, без прикрас, это нормально. Это крик о помощи, последняя попытка сказать: 'Я не справляюсь!' Но важно понять: самое ценное, что у тебя есть, — это ты сам. Твоё тело, твои эмоции, твоя душа. Наверное, именно эту истину постигал и Лёва в свои пацанские годы, когда, возможно, искал выход из своих собственных внутренних лабиринтов. Мудрость — штука трудная… До неё нужно дорасти. Для кого-то это годы, для кого-то — десятилетия. А иногда... Иногда она так и не приходит. Никогда.

— Конец мая в этом году тёплый, прикинь, плюс тридцать два! Что же в августе будет? Жара, вообще! — пытался завязать разговор Витька, но безуспешно.

— Жара? Да... будет, — отозвался Лёва.

Повисло молчание.

— Ну чего ты опять молчишь? У тебя что-то болит? — обеспокоенно спросил Витька.

— Видишь этот цветок? — Лёва указал пальцем на пыльный одуванчик у дороги.

— Ну вижу. И что?

— Это ты. Со своим шилом в пятой точке.

— Та что сразу я-то? — всплеснул руками Витька, возмущённо.

— Я хочу уехать отсюда, — почти между прочим сказал Лев Андреевич.

Витькины глаза полезли на лоб.

— Куда?

— Купить дом в деревне, в селе где-нибудь. Представь: стога сена, коровы, курочки, огород...

— Огород — это да... Помню, как бабуля заставляла копать картошку. На всю жизнь запомню.

— Почему ты с друзьями не гуляешь? Они же у тебя есть? — с интересом спросил Лёва.

— Все мои "друзья", — он сделал акцент на слове, — одновременно мои соперники по баскетболу. С ними не поговоришь ни про картошку, ни про, тем более, сено! Понимаешь? — он достал сигарету и закусил её уголком губ.

— Щас стукну, — спокойно сказал Лёва.

— Э... Ну чё ты?

— Нет, просто надоело. Всё это — гонка, шум, куча людей. Я хочу тишины, — Лёва глубоко вдохнул и посмотрел в небо.

— Тишина? — переспросил Витька. — Ты реально уехать хочешь? Навсегда?

— Навсегда, — подтвердил Лёва, спокойно. — Мне кажется, там смогу услышать себя. Здесь — только эхо чужих голосов.

Витька молча кивнул, глядя на друга. Ему было трудно представить Лёву в далёкой деревне — среди тишины, полей и редких голосов прохожих. Но в глубине души он понимал: это действительно было единственно верным решением. Лёве нужен покой, уединение, возможность услышать себя. И, быть может, только там, вдали от шума и суеты, он наконец-то найдёт то, что давно потерял — себя.

А ведь... Что на самом деле держит его здесь, в этом городе? Шум, привычки, люди, которых он перестал узнавать? Или просто страх перемен?

— Уезжаешь... Лёва, это твоё решение. Надо слушать сердце. Оно подскажет, куда идти.

— Да, Витя... ты прав. Ты определённо прав.

Они сидели молча, под тусклым светом старой жёлтой лампы. Тени на стенах шевелились, будто впитывая каждую мысль, каждое дыхание. Иногда молчание говорит больше, чем сотни, тысячи слов. Иногда тишина становится честнее любых разговоров.

"Я буду приезжать," — единственная мысль Витьки, витавшая в воздухе. Простая, но твёрдая, как клятва без слов.

— Я, короче... помнишь, на соревнованиях, когда были? Подхожу к тренеру — и тут бац, с девахой сталкиваюсь. Она мне так, ненавязчиво... номер дала. Думаю, позвонить или не надо?

— Звони, конечно. — Лёва сказал это уверенно, даже не раздумывая.

— А чего так?

— А зачем упускать шанс? — ответил Лёва, и вопрос повис в воздухе, как осенний туман, неторопливо заполняющий комнату.

Витька усмехнулся, тихо, почти про себя. Как хорошо, что они поговорили. Как хорошо, что есть такие вечера — простые, без спешки, без лишних слов.

Этот вечер…
Аромат терпкого травяного чая въелся в память навсегда. Он словно окутывал комнату — густой, чуть сладковатый, с оттенком мяты и чего-то далёкого, почти забытого.

За окном виноград разрастался всё сильнее, цепляясь за старую раму, будто хотел заглянуть внутрь, стать частью этой тихой сцены. Его листья чуть шевелились от лёгкого ветра, и в этом движении было что-то живое, почти одушевлённое.

В комнате царила тёплая, домашняя атмосфера — как будто сама тишина стала мягче, свет лампы — теплее, а время — чуть медленнее. Всё было на своих местах. Всё было правильно.

...

Смотря на старую фотографию, стоящую на потертом деревянном столе, Лёва почувствовал, как на душе стало тяжело. В горле постепенно поднимался ком — знакомый, удушающий. Он взял рамку в руки и медленно опустился на стул.

Фотография была давно забыта. Её покрывал лёгкий слой пыли, а стекло стало желтоватым, как пожелтевшие страницы старой книги.
На снимке — маленькая Маша, жена, имя которой он уже и вспоминать не хотел, и сам Левочка — молодой, наивный, счастливый.

Теперь он сидел в пустой квартире, собирая свои вещи. Её он продал, чтобы купить домик — недалеко от города, но достаточно далеко, чтобы было тихо. Чтобы, наконец, никто не шумел за стеной, не хлопал дверьми, не спрашивал «как дела?». Чтобы остаться с собой.

— Для чего, Лёва? — прозвучал голос Автора, тихо, будто откуда-то изнутри.

— Хоть где-то я надышусь свежим воздухом, — ответил Герой, не поднимая глаз.

— Ты же один. А как же Витька?

— Я несчастен, милый Автор, — сказал Лёва просто, будто признавался в чём-то стыдном.

Дом, который он купил, был ничем не примечательным. Маленький, одноэтажный. С виду — самый обычный.
Одна комната, квадратов пятнадцать — не больше. Узенькое окно с облезшей рамой. Кухня... Да что о ней говорить? Настолько мала, что сам Лёва, при своих скромных семидесяти килограммах, проходил по ней боком. Иногда даже смеялся про себя: «Скоро начну готовить, не двигаясь с места. Рука — в раковину, вторая — в чайник, нога — на плиту».

Но ему и не нужно было больше. Главное — чтобы не было слов. Чтобы никто не просил быть сильным, весёлым, нужным.
Иногда он просто хотел посидеть. Помолчать. И вспомнить, как это — дышать.
По соседству жила женщина.
Она держала кур и несколько петухов, которые по утрам устраивали свои концерты — звонкие, нетерпеливые, как будто спешили разбудить весь мир.