Свет в окне напротив

Глава 1

Квартира была слишком чистой.

Катерина поняла это не сразу, а только когда риелтор ушёл, дверь за ним щёлкнула, лифт за стеной коротко взвыл и всё вокруг сделалось её. Две комнаты, кухня, узкий коридор, ванная с новым пластиковым экраном под раковиной, балконная дверь, которую приходилось дёргать на себя, прежде чем повернуть ручку. На полу — сероватая плитка, на стенах — ровные обои без единой отметины. Ни царапин от мебели, ни пятна от картины, ни полосы пыли там, где когда-то стоял шкаф.

Слишком чистая квартира казалась не новой, а вымытой после чего-то.

Катерина поставила сумку у входа и осталась стоять, прислушиваясь.

Дом жил вокруг неё: где-то наверху двигали стул, в трубе за стеной глухо перекатывалась вода, в подъезде хлопнула дверь. Обычные звуки. Никаких причин вздрагивать. Она сама выбрала это место именно из-за обычности: высокий дом, много этажей, много одинаковых окон, люди, которым нет дела друг до друга. Здесь можно было стать женщиной с двенадцатого этажа, которая утром выносит мусор, вечером возвращается с пакетом из магазина и никому ничего не объясняет.

Ей давно хотелось ничего не объяснять.

Коробки привезли днём и оставили посреди комнаты. Их было меньше, чем должно было быть после нескольких лет жизни. Катерина смотрела на них с почти злым удивлением. Одежда, книги, документы, посуда, пара фотографий, которые она всё равно не собиралась доставать. Остальное осталось там, в прежней квартире, где вещи уже не принадлежали ей полностью. Там даже воздух был поделен на спорные территории.

Здесь воздух пока был пустой.

Она прошла в комнату и открыла окно.

Снаружи пахнуло мокрым бетоном. Внизу темнел двор: маленькая детская площадка, машины по периметру, голые молодые деревья, привязанные к палкам. После дождя асфальт блестел, как чёрная кожа. Напротив стояла такая же высотка. Окна в ней загорались одно за другим — белые, голубые, жёлтые, редкие красноватые от телевизоров. В некоторых двигались люди, но лиц было не различить. Только силуэты, дробные чужие жесты, рука у занавески, плечо у холодильника, чья-то голова над столом.

Катерина закрыла окно.

В комнате сразу стало душнее. Она включила верхний свет. Лампа под потолком мигнула один раз, будто передумала, потом зажглась ровно.

— Ну вот, — сказала Катерина.

Голос прозвучал лишним. Она замолчала.

На кухне она достала чайник, одну кружку, нож, тарелку. Потом, подумав, вынула вторую кружку — простую, белую, с тонкой трещиной у ручки. Поставила рядом с первой. Посмотрела на неё и убрала обратно в коробку.

Одной достаточно.

Телефон на столе оживал каждые несколько минут. Экран вспыхивал и гас. Сообщения она не открывала. Там наверняка было что-нибудь бережное и бесполезное: «Как ты устроилась?», «Позвони, когда сможешь», «Ты молодец, что решилась». Ещё мог написать он. Не потому что скучал. Потому что хотел убедиться, что она правильно страдает: тихо, удобно, без обвинений.

Он всегда говорил спокойно. В этом и было самое обидное. Не кричал, не ломал вещи, не хлопал дверями. Просто смотрел на неё устало и произносил: «Ты опять накручиваешь». Или: «Поспишь — пройдёт». Или самое страшное: «Ты же сама понимаешь, что этого нет».

Со временем Катерина почти поверила, что проблема действительно в ней. Не в его равнодушии. Не в его холоде. Не в том, что рядом с ним любая просьба о помощи превращалась в неудобство.

В ней.

Катерина перевернула телефон экраном вниз.

Потом долго мыла руки, хотя они были чистыми. Вода текла слишком горячая, пар поднимался к лицу. Из слива на секунду пахнуло гарью — сухо, горько, как от перегоревшей лампочки. Катерина наклонилась ближе, но запах уже исчез. Остался только металлический запах воды и нового пластика.

Она выключила кран.

Тишина вернулась сразу. Не наступила, не опустилась, а будто всё это время стояла за её спиной и ждала, когда перестанет течь вода.

Катерина резко обернулась.

Кухня была пустая.

На полу лежал её пакет из магазина. На подоконнике — чайник. На столе — телефон. Белые дверцы шкафов отражали мутный вечерний свет.

Она выдохнула и заставила себя улыбнуться.

Переезд. Усталость. Нервы.

Эти слова стали почти домашними. Ими можно было закрывать всё, что не хотелось рассматривать.

К девяти вечера она разобрала две коробки, расставила книги вдоль стены и нашла старую лампу на прищепке. Прикрепила её к подоконнику в комнате. Лампа была плохая: холодная, канцелярская, с царапинами на плафоне. Зато светила в угол, куда не доставал верхний свет. Это оказалось важно. В углу стояла открытая коробка с зимней обувью, и её чёрная пустота всё время попадалась Катерине боковым зрением.

Она закрыла коробку.

Потом включила телевизор без звука. Картинка задвигалась, засияла, и комната стала меньше походить на место, где никто никогда не жил. На экране кто-то смеялся. Потом женщина в студии открывала рот, бегущая строка ползла снизу, реклама отбеливала лица до меловой гладкости.

Катерина села на пол и стала протирать полки влажной тряпкой.

Сначала ей показалось, что за стеной снова что-то тащат. Тяжёлое, волоком. Не сверху и не снизу — рядом, за той стеной, где в её квартире была только пустая соседняя комната. Звук длился недолго. Несколько неровных сантиметров по полу. Пауза. Ещё немного.

Катерина подняла голову.

Звук прекратился.

Она подождала. В доме снова загудела вода, где-то коротко щёлкнул замок. Из телевизора беззвучно улыбались люди.

Катерина встала и прошла в соседнюю комнату.

Там стояли три коробки, прислонённая к стене гладильная доска и свёрнутый матрас. Ничего больше. Пол был чистый. На светлой стене у плинтуса тянулась тонкая серая тень от провода. Катерина подошла ближе и наклонилась.

Не тень.

На плинтусе была узкая тёмная полоса, как от копоти. Она провела по ней пальцем. Палец остался чистым.

Полоса казалась не грязью, а цветом самого пластика.