Свет в твоём окне

6.2 САША

6.2.САША

Все прошло успешно. И выпускные в школе, и вступительные в институт. Страна, правда, была уже другая, СССР развалился в декабре прошлого года, и жизнь другая началась. Взрослая, со всеми плюшками и пинками.

Фёдоров, окунувшись в студенческую жизнь, чувствовал себя поначалу не очень комфортно. Здесь школьные достижения и авторитет не работали, надо было все зарабатывать заново, кафедры располагались в разных концах города, приходилось рано вставать, толкаться в метро, потом пешком идти от станции до учебного корпуса, после пары переезжать на другой конец города, чтобы оттуда потом снова вернуться в первичную точку.

Группа, в которой учился Александр, на 99% состояла из таких же как он, династийных отпрысков известных в медицине семей, что шло только на пользу учебе – все были нацелены на результат, помогали друг другу, чем могли.

Девчонкам очень тяжело давалась анатомия – их более чувственные натуры с трудом выносили вид анатомических препаратов (так называли трупы, подготовленные к занятиям, и хранившиеся в специальных ваннах со спирто-формалиновой смесью). Едкий специфический запах витал в стенах кафедры нормальной анатомии, пропитывал собой всё – волосы, одежду, и отмыться от него было очень сложно.

Мужская часть группы освободила девочек от подготовки рабочих мест, парни приносили и вносили в хранилище учебные пособия, протирали гранитные столы, за что девчонки обеспечивали их перекусами между занятиями, занимали места в очереди в столовую.

Когда занятия заканчивались рано, Саша по дороге домой заходил в свою школу, в штаб. Посидеть, поговорить со знакомыми, теперь уже одиннадцатиклассниками, попеть под гитару. Окунуться в привычную, знакомую среду. И, возможно, увидеть Катю.

Внешне их отношения сошли практически на нет, перешли в разряд дружеских, но для Фёдорова это была только маска. Его тянуло к Катерине, словно какую-то часть своей души оставил он в ней, и изъять эту часть не было никакой возможности.

Каждый раз, заходя во двор, он сразу смотрел на её окно. Иногда оно было тёмным, неживым, и тогда настроение сразу портилось, иногда в нём горел свет, и Сашина душа ликовала просто от понимания, что она вот – рядом, живая, и все у неё хорошо.

Фёдоров знал, что у неё ещё с прошлого года есть парень, он их даже видел вместе несколько раз. Катя выглядела счастливой, улыбалась, держа своего кавалера за руку.

А Саша… это уже была не боль, это пустота, как вакуум, сжимала остатки души, растрепанной в клочья, порванной в лоскуты, но все еще живой.

- Каждый должен идти своей дорогой, - внушал он себе каждое утро, - у неё своя жизнь, у тебя – своя. Забудь. - и каждый вечер снова первым делом смотрел на Катино окно.

Фёдоров решил для себя, что раз уж им не быть парой, то единственный способ быть с Катериной рядом – это стать её другом. Лучшим другом из всех, какие только могут быть на свете, и хотя бы так он сможет видеть её, говорить с ней, защитить, если что.

Несколько раз Сашке удалось пересечься с Ведерниковой во дворе, поговорить, как друзья – обо всем, и ни о чем. Александр рассказывал ей про свою учёбу, про анатомичку, как они готовятся к зачету и едят, не отходя от анатомических препаратов. В другой раз, встретившись по дороге домой, разговор неожиданно перешёл на личное русло, и практически на табуированные ранее для Кати темы, и Саша объяснял какие-то аспекты с применением специальных терминов и подробным объяснением внутренних физиологических процессов, как будто читал доклад, а у Катерины краснели от смущения щеки, но она слушала внимательно, или так ему казалось.

Редко получалось, что Фёдоров заставал Катю в штабе, и тогда поговорить получалось подольше. Они садились на парту, стоящую у библиотеки, и болтали обо всем. Саша старался быть очень внимательным к Катиным рассказам, не настаивал, если вдруг тема становилась неприятной для неё, пытался создать некую ауру комфорта и безопасности для Кати, когда был с ней рядом, и никогда, ни словом, ни делом, не напоминал ей о предыдущих годах и о всем, что тогда происходило.

Мало-помалу такой формат встреч и общения для обоих стал привычным и достаточно комфортным, чтобы Катя перестала впадать в шок от слова «оргазм», например, и от других терминов, которые использовались в открытую в Сашиной речи.

И только по ночам, оставаясь один на один с собой, Сашка давал выход своим эмоциям. Лёжа в темноте, он вспоминал все моменты своей жизни, связанные с Катериной, приятные и болезненные, переживал их заново и заново, и очень часто беззвучно горячие слезы стекали из уголков его глаз на подушку.

Приняв парадигму отдельного от Кати пути, Саша начал встречаться с девушками, участвовать в студенческих вечеринках, приобрёл и сексуальный опыт, но каждый раз, заходя в свой двор, он искал свет в её окне.

Времена становились всё тяжелее и тяжелее, Александр устроился сначала санитаром в приемном отделении городской больницы, потом медбратом уже в отделении травматологии и ортопедии, нарабатывал опыт.

Работа позволяла отвлечься от мыслей о Кате, но не избавиться от них. Он думал о ней каждый день, как только заканчивался поток больных в отделении, и наступала предночная передышка, когда ехал в метро домой с занятий, если в этот день не было дежурства, и обязательно высматривал, есть ли свет в её окне, заходя в свой двор.

У Кати поменялся кавалер, и Саша был крайне доволен тем, что он сам внешне спокойно может говорить с Катей о её отношениях с другим мужчиной, и главное, что Катя тоже может с ним об этом говорить, уже не так смущаясь и вспыхивая, как раньше.

Встречи их были случайны и крайне редки, но, тем не менее, они случались, и как-то само собой стали приносить частицы покоя и тихого, некричащего счастья, потихоньку заживляя, рубцуя, восстанавливая многолетнюю рану, заполняя пустоту нежностью и теплом.

На одном из ночных дежурств разгребать большую аварию, было много пострадавших, и Сашка бегал из отделения в приемное, из приемной обратно, в аптечное за физраствором, кровью и тромбомассой для переливаний, по холоду как был, и, естественно, заболел.

Болел очень тяжело, с высокой температурой, иногда за 39, антибиотики плохо справлялись с засевшей в Сашиных лёгких внутрибольничной инфекцией.

В тот день, уже даже вечер, он лежал дома, температура никак не хотела спадать, и, только ему удалось слегка задремать, раздался телефонный звонок. Саша, с трудом добрел до телефона, снял трубку.

- Алло…

- Саша, мне страшно!

От слабости не осталось и следа, в голове забухало, заорало корабельным ревуном, завизжало сиреной чувство тревоги.

- Кать, что случилось?

- Мне очень страшно, Саш, - Катин голос дрожал, слова едва можно было разобрать.

- Ты где? - требовательно спросил Фёдоров.

- На остановке, - Катя назвала адрес, - Жду автобус. Тут пьяные.

- Я тебя жду у метро. Ничего не бойся. Сядь возле водителя, - проинструктировал её Саша без паузы, натягивая на себя футболку, плотную спортивную кофту. И пятнадцати секунд не прошло, как он, полностью одетый, влез в кроссовки и, закрыв ключом дверь, помчался по лестнице, не дожидаясь лифта, выскочил на улицу и побежал к автобусной остановке у метро.

Адреналин зашкаливал за все возможные пределы, в голове орала сирена. Беда! Беда! Беда!

Фёдоров успел на остановку раньше, чем подошёл её автобус. Через освещенное стекло окна он видел и Катю, жмущуюся к передней двери у водителя, и пьяные лица мужиков, столпившихся на задней площадке, ржущие, гогочущие, наверняка отпускающие скабрезности в Катин адрес – вон она как сжалась!

Кроме ключей, в карманах ничего не было, и Саша сжал связку, выставив один ключ между пальцев. Таким импровизированным кастетом можно успеть вывести из драки двоих, а там посмотрим…

Водитель автобуса, подъехал к остановке, открыл только переднюю дверь, и Катя кубарем слетела прямо в руки Александра, уткнулась в его грудь лицом, зарылась носом куда-то между шеей и ключицей, задышала часто-часто.

- Всё хорошо. Всё хорошо, Катюш. Я здесь. Всё хорошо, - Саша шептал ей на ухо, прижимая к себе, слегка поглаживая по голове и плечам. Связка ключей так и осталась зажатой в кулаке.

Водитель автобуса открыл, наконец, заднюю дверь, и поддатые мужики вывалились на улицу. Увидев Сашу, крепко обнимающего до смерти испуганную Катерину, они не стали ни подходить, ни кричать что-либо, а просто ушли, негромко переговариваясь, и, как показалось Саше, с некоторым уважением посматривая в его сторону.

Катя вдруг подняла голову от Сашиного плеча и как-то странно посмотрела в его глаза.

- Катюш, ты чего. Испугалась? Они ушли. Всё хорошо, - продолжал говорить Саша, но Катя вдруг отшатнулась.

- Ты был не один, когда я позвонила?

Да что за черт! Фёдоров разозлился не на шутку. Что за матримониальные собственнические поползновения вдруг начались?

Стало сразу опять больно, больно и очень-очень обидно. Уже вроде бы все приговорили, и не раз, что у неё другой, что никаких надежд, что только дружба, не более! Да какое тебе, в конце концов, дело?!

- Да, не один. Но я же с тобой! - в голосе у Саши звучал вызов.

Катя как-то сразу сникла, погасла, словно отключили питание.

- Спасибо, что встретил, - ответила Катя чуть слышно. Они уже дошли до двора. - Спасибо тебе, Саш. Иди. Тебя ждут.

Фёдоров, не говоря ни слова, повернулся, пошел к своему подъезду и скрылся за дверью. В этот момент силы окончательно оставили его, лицо покрылось испариной, он начал белеть и тихо сполз по стене на ступеньку.

Внутри тлели, догорали синим пламенем последние остатки надежды на будущее, с беззвучным криком белыми пепельными хлопьями взлетели и опали, плавно кружась, его мечты – их не состоявшаяся свадьба, их не родившиеся дети, их не случившиеся совместные праздники… Остался только белый пепел и чёрные угольки, рассыпающиеся с багровыми, напоминающие капли крови, искрами.
Его только что прогнали. Второй раз.