Свет во тьме

Пролог

Семнадцать лет назад.

Красная пелена застилала глаза. Не ярость — хуже. Нечто более первобытное клокотало внутри, и сдерживать его уже не было сил. Кровь стучала в висках так громко, что, казалось, череп сейчас лопнет, забрызгав грязную подворотню остатками моего рассудка. Каждый вдох обжигал лёгкие сухим, раскалённым воздухом Вегаса. Он был пропитан пылью, вонью переполненных мусорных баков и ещё чем-то неуловимо кислым, металлическим — может, это был запах страха, этого ублюдка.

Я хотел не просто стереть его в порошок, а чтобы каждая клетка его никчёмного тела почувствовала боль за то, что посмел дотронуться до неё. До моей Лёли. Одна только мысль о его грязных пальцах на её коже — и внутри взрывался нарыв, уничтожая остатки контроля.

— Ты, сукин сын, — выдохнул я, горло саднило, словно я наглотался битого стекла, — тебе следовало отрезать себе руки, прежде чем даже подумать к ней приблизиться.

Он извивался подо мной, оставляя на асфальте влажные, темнеющие пятна. Я чувствовал, как липкая влага пропитывает ткань моих джинсов в районе колен, футболку на груди. Ощущение было странно отрешённые, будто происходящее касалось кого-то другого. Да и плевать — он выбрал не того человека для своих глупых издёвок.

Никто. Никогда. Не посмеет тронуть то, что принадлежит мне.

И тут, сквозь его прерывистый, булькающий стон и моё собственное рваное дыхание, — услышал крик. Пронзительный и до боли знакомый. Он резанул по нервам так, что я на миг замер, а кулак застыл в воздухе.

Лёля. Моя Лёля.

Нет. Только не сейчас. Я не хотел, чтобы она видела меня таким. Руки в чужой крови, лицо, наверняка, перекошено гримасой, которую я сам бы испугался увидеть в зеркале. Но она не из тех, кто отступит. Моя упрямая, до безрассудства смелая девочка.

Я заставил себя развернуться. Каждый мускул протестовал, тело налилось свинцом. Она стояла в нескольких шагах, на границе света от уличного фонаря и тени, отчего её фигурка казалась почти призрачной. Огромные, испуганные глаза — два тёмных озера на бледном лице — метнулись ко мне, потом — на неподвижное тело у моих ног. На какую-то долю секунды в этих глазах отразился такой первобытный, животный ужас, что у меня внутри всё оборвалось и полетело вниз. А потом её взгляд снова вернулся к нему, к этому подонку, её однокласснику. К той твари, что сегодня утром посмела ударить её, унизить из-за какой-то тупой, идиотской шутки. И она начала пятиться.

— Боже… Ник… что ты… сделал? — её шёпот был едва слышен, но каждое слово отдавалось во мне серией мелких, болезненных спазмов где-то в солнечном сплетении. Она прижала ладони ко рту, пальцы дрожали. И в её голосе, под слоем неподдельного страха, я уловил что-то ещё… нотку отстранения? Брезгливости? Или это было… разочарование?

— Я защищаю своё, Лёля, — мой собственный голос прозвучал глухо, сдавленно. Я сделал шаг к ней, подчиняясь слепому инстинкту сократить мучительную дистанцию.

Но Елена — единственное светлое и чистое, что было в моей паршивой жизни, — только сильнее замотала головой. Она отступила ещё на шаг, потом ещё. Теперь её взгляд был прикован ко мне, и в его глубине застыл не просто испуг, а самый настоящий ужас. Осознание того, что он направлен на меня… на того, кто готов был разорвать голыми руками любого за одну её слезинку, кто жил только мыслью о ней… Не просто надломило во мне что-то. Оно вырвало из меня стержень. Сухой, едва слышный треск внутри — и всё посыпалось.

— Лёля, подожди. — я протянул к ней руку, ладонью вверх, в почти бессознательном, умоляющем жесте. Кровь на ней уже начала подсыхать, стягивая кожу.

Она отшатнулась так резко, будто я ударил её или плеснул кислотой. Слёзы крупными каплями катились по её щекам, оставляя блестящие дорожки. Губы дрожали, беззвучно, но я отчётливо прочитал по ним одно слово: «Чудовище». Оно вошло в меня, как нож, медленно проворачиваясь, разрывая всё внутри на кровоточащие куски.

— Елена… пожалуйста, давай поговорим, — выдавил я из себя, голос сорвался на жалкий полушёпот. Руки сжались сами собой, ногти впились в ладони до боли, но это было ничто по сравнению с тем, что творилось внутри.

Всё моё существо, каждая клетка рвалась к ней — схватить, встряхнуть, прижать до хруста костей, заставить слушать, понять… Заткнуть этот её страх, забрать его себе. Но я увидел её глаз и понял, что любое движение сейчас только усугубит страх. Поэтому просто стоял, не в силах сдвинуться с места, и смотрел, как она, мой крошечный огонёк в этой беспросветной тьме, ускользает.

— Я не могу, Ник… прости, — её шёпот, почти неразличимый, донёсся до меня вместе с порывом ночного ветр. Она сорвалась с места и бросилась бежать.

В этот момент что-то внутри меня не просто треснуло — оно с хрустом обрушилось, как подгнившие балки старого дома. Елену запрыгнула в отъезжающий от остановки автобус. Ноги сами понесли меня вперёд, мышцы горели от напряжения, сердце бешено колотилось в груди. Рывок — и пальцы уже почти коснулись поручня, но двери с глухим стуком сомкнулись прямо перед моим носом.

Автобус, фыркнув выхлопными газами, медленно, а затем всё быстрее, начал отъезжать. Красные габаритные огни превращались в расплывчатые пятна, растворяясь в неоновом мареве Вегаса.

Я остался стоять посреди тротуара. Тихо, почти неслышно, на самой границе сознания начала биться одна-единственная мысль. А потом всё громче, настойчивее, заслоняя собой шум проезжающих машин, смех каких-то гуляк из соседнего бара, и даже собственное сердцебиение.

Чудовище.

Чудовище.

Чудовище.