Свет за закрытой дверью

ЧАСТЬ 2. Глава 3. Прошлое. Настя.

ЧАСТЬ 2. ПРОШЛОЕ. Настя.

1938-ой год.

Глава 3.

Тюремный коридор был тёмным и влажным, как нутро зверя. Лампочка под потолком мигала. На удивление везде гуляли сквозняки, хотя и окна и двери всегда держались не просто закрытыми, а под тяжелыми замками. Мало ли что удумают арестанты? Бросятся в бега, а ночью - охрана полусонная, и упустить может. Потом всем голов не сносить, кто текущей ночью дежурит. Даже тем, кто с арестантами дел не имеет, а другую работу выполняет.

Санитарка Стеша шла быстрым шагом, шлёпая кирзовыми сапогами по каменному полу. В руках у нее был таз с тряпками, на лице - привычная маска раздражения.

- Опять эта барыня спать не дает, - пробурчала она себе под нос. - Вся из себя нежная, а рожать - как все. Да еще не вовремя. Мне же сказали, что она через два месяца родит! Видно, детки не выбирают, где рожать, когда рожать. А мне теперь что с ней делать? Роды принимать? Вот же напастье!

Женщина остановилась перед камерой номер 17. Там, за тяжелой дверью с маленьким окошком, закрытым решёткой, сейчас кричала и отчаянно молила о помощи Анастасия Ивановская, врагиня народная. Папаша белым офицерчиком был, против красных воевал. Много, наверно, хлопцев порубал. Семейка скрывала правду какое-то время. Но ничего: тайна-то все равно однажды открывается. Добрались и до них. Хоть и убит был глава семейства еще во время войны, Советская власть не поквиталась с ним по-настоящему, по всей строгости, зато до его женушки и дочки добрались. Дочка замужем была, с другой фамилией. И это не помогло скрыть отцовские грехи. Еще не знает эта барыня о том, что только сама в живых осталась. И мать ее, и мужа уже к стенке поставили. А ее, беременную, кто-то пожалел, не подписал приговор на высшую меру, а только в тюрьму определил. Ох, и гуманные у нас люди! Даже врагов жалеют.

Повернув ключ в замке, Стеша открыла камеру. На топчане металась в полубреду бледная, с мокрыми от пота волосами, юная девушка. Она плакала и кричала:

- Больно! Ой, как больно-то! Помогите! Прошу вас, кто-нибудь! Помогите!

- Чего орешь? – Стеша толкнула Анастасию в бок.

Та повернулась к санитарке. Взгляд был таким, что Стешу передернуло. Её глаза - огромные, полные боли и ужаса. Лицо – как маска, белое-белое.

Но Стешу не так трудно пронять. Она к врагам народа жалости не питает. Санитарка небрежно бросила таз на пол.

- Ну, что, началось? Чегой рано-то так? Куда спешишь? - хрипло спросила она, присаживаясь на корточки. - Чадо у тебя все равно отберут. Здесь младенцев не держат.

Анастасия закрыла глаза. Искусанные до крови губы прошептали:

- Почему заберут? А кто о нем будет заботиться? Так нельзя. Я не хочу, чтобы забирали.

И вдруг закричала громко и отчаянно:

- Не отдам, никому не отдам! Это мой ребеночек. Мой! Уходи! Уходи! Пусть он будет в моем животе!

- Дура! – Стеша размахнулась и пребольно ударила Анастасию по щеке – так, что голова той резко качнулась и о стену ударилась. – Не истери! Тебя и спрашивать не будут. И ребенок не послушается тебя и в животе твоем поганом не останется. Если захотел выбраться, то выберется. Ты ему не указ. И вообще, молчи! А то мертвым родится.

Глаза Анастасии наполнились страхом. Она прикусила губу. Тут же снова застонала от боли.

- Дай проверю, отошли ли воды, - Стеша выпрямилась, откинула в сторону тонкое старое одеяло.

Анастасия беззвучно плакала. Её тело дрожало, как осиновый лист.

Санитарка закатала рукава, заворчала, забубнила себе под нос:

- Вот ведь, не вовремя. Ночь, холод, а ты тут со своими родами. Как будто у нас тут роддом, а не тюрьма.

Она говорила грубо, но руки её были уверенные, опытные. Она проверила раскрытие, нахмурилась.

- Преждевременные. Ребёнок ещё сырой. Но назад не засунешь.

Анастасия застонала, схватка накрыла её, как волна. Стеша подложила под неё старое одеяло, вытерла лоб тряпкой.

- Дыши, барыня. Не вздумай мне тут сдохнуть раньше времени. Ребёнка-то кто вытолкнет?

Внутри Стеши всё кипело. Она помнила, как в молодости, по глупости, пошла на аборт. Потом - воспаление, боль, и приговор врача: «Больше не сможете». С тех пор она ненавидела рожениц. Особенно таких - из бывших, с тонкими изящными пальцами и глазами, полными тоски.

Но сейчас, глядя на Анастасию, она вдруг почувствовала что-то другое. Не жалость - нет, жалость была слабостью. Скорее - злость на судьбу, на то, что женщина должна страдать, независимо от того, кто её отец.

- Тужься, - скомандовала она. - Быстрее. Не тяни.

Анастасия закричала. Крик был не человеческий - животный, рвущийся из глубины. Стеша сжала её руку, грубо, но крепко.

— Вот так. Давай. Ещё.

Кровь. Пот. Эхо камеры, стоны – утробные и громкие.

Санитарка работала молча, сосредоточенно. И вдруг - слабый писк. Маленький, еле слышный.

- Есть, - сказала она, поднимая крошечное тельце. - Девочка.

Она быстро перерезала пуповину, завернула ребёнка в тряпку. Девочка была слабая, почти прозрачная, но живая. Стеша посмотрела на неё, и в груди что-то кольнуло.