Свет за закрытой дверью

Глава 4.

Мать Ефросинья Семеновна сначала обрадовалась малышке. Потом испугалась, когда Стеша в подробностях ей рассказала о том, кто мать ребенка и как та умерла во время родов.

Ефросинье стало не по себе. Вдруг кто-нибудь узнает! Малышка же не простая. Дочка врага народа.

- А мы никому не расскажем, - хитро улыбнулась Стеша. – Я уже все придумала. Соседям соврем, что младенец - ребенок родственницы. Мать, мол, умерла, мы девочку себе и забрали.

- А если документы потребуют на ребенка?

- Кто? Соседи?

- Но ребенка, когда подрастет, в садик надо отдавать.

- Скажем: часто болеет девочка, нельзя в детский садик, поэтому с бабушкой сидит…

Ефросинья задумалась. Дочка ее единственная, Стеша, - хорошая, добрая, но непутевая. Выйдет ли когда-нибудь замуж? Будут ли у нее, Ефросиньи, внуки? Не заглянуть в будущее, не узнать. Подозревает Ефросинья, что не дождаться ей детского смеха в их доме. Ходили слухи, которые и до ушей матери дотянулись, что какой-то хахаль охаживал Стешу, а потом девушка мрачнее тучи ходила. И не потому, что они расстались, это подозревала Ефросинья. Уж не сделала ли дочь тайно от матери аборт? Спрашивать Стешу об этом бесполезно, ни за что не ответит. Только после того случая дочь стала избегать кавалеров, сторониться их.

А ребенка очень жалко! Чем она провинилась, если родилась у матери, которую считают врагом советского государства? Кто ее, бедняжку, пожалеет, кто будет любить?

Что ж, пусть растет в их доме эта чужая, но такая милая девочка. Ах, какое личико! Ангелочек, да и только. И старое затрепанное одеяло не портит эту младенческую милоту.

Стеша права: и вправду, зачем переживать? Соседи поверят, а официальные лица к ним сюда не приходят. Живут они на окраине городка, дорог хороших нет. Редко кто сюда заглядывает. Даже милицию не часто увидишь. Только если преступление какое случается, тогда они тут.

- Как зовут девочку? – спросила Ефросинья, прижимая к груди спящего ребенка.

- Как назовем, так и будут звать, - заявила Стеша. – Родная мать не успела дать ей имя.

- А как ее маму звали?

- Анастасия Ивановская.

- Надо же, какое совпадение! Она – Ивановская, мы – Ивановы.

- Видно, судьба у девочки к нам попасть, - улыбнулась Стеша.

- Что ж, может, Настенькой назовем? Должно же у девочки что-то от матери остаться?

- Ну, пусть будет Настя… Вы же знаете, мама, вам придется больше с девочкой возиться. Я-то работаю.

- Ой, дочка! Радость и страх у нас сегодня за руки держатся… Давай, беги за молоком к Борисовне! Ребенка кормить нужно. Только… Что мы ей скажем? Для кого молоко-то?

- Что придумали, то и скажем. Не волнуйтесь вы, мама. Никто нас ни в чем не заподозрит. Никто не видел, как я младенца из тюрьмы вынесла. Герасим, наш охранник, думает, что ребенок тоже умер, как и его мать… Ладно, я побежала. Там вещи ейные, в корзине. Я их позднее продам. Потихоньку, незаметно. Пусть привыкнут сначала те, кто нас знает, что у нас ребенок появился.

Стеша подхватила глиняную крынку и выскочила в дверь.

Ефросинья положила ребёнка на свою кровать, покосилась на корзину, в которой на дне лежала красивая кукла. Потом снова взглянула на ребенка. Маленькое личико девочки было красивым. Светлые, чуть вьющиеся волосики обрамляли личико. Сердце старой женщины затрепетало от любви к младенцу. Радостно стало на душе. Какое счастье, когда есть дети в доме!

Девочка безмятежно спала. Старуха обложила ее подушками, потом встала, наклонилась к стоящей на полу корзине. Вытащила оттуда куклу, стала ее рассматривать. Видно, кукла «пережила» и революцию, и гражданскую войну. Сейчас таких не делают. Немалых денег, наверно, в ушедшие годы стоила. Пышное платьице с оборками, с вышивкой и блестящими пуговками, волнистые красивые волосы, выбивающиеся из-под чепчика. Панталончики и те кружевные. И ткань шелковистая, на ощупь приятная… Ефросинье вспомнилась единственная, тряпичная кукла Стеши, которую однажды она сшила дочке. Ах, как та ее любила!

Тут Ефросинья заметила, что из-под нижней оборки штанишек выглядывает бумажный уголок. Она аккуратно потянула его и извлекла из-под панталончиков небольшую фотографию. Красивая девушка с тонкими чертами и длинными волосами смотрела на нее и улыбалась.

«Мать ребенка!» - догадалась Ефросинья. – Анастасия Ивановская! Какая молодая! И уже умерла!»

Сердце сжалось от жалости. Женщина взглянула на бедную сиротинушку. Девочка спала, ни о чем не подозревая.

«Несчастный ребенок! Ее и не помыли после родов!»

Ефросинья осторожно развернула старое, выцветшее одеялко — некогда бордовое, теперь с мутным, буро-кровавым оттенком, как засохшая ржавчина. По краям — обтрепанные бахромки, в середине — пятна, которые не взялись бы ни кипятком, ни хозяйственным мылом. Пахнет одеяло несвежестью. Женщина решила, что выбросит его, даже отстирать не будет пытаться. Или выбросит в кладовку. Пусть там валяется, пока не пригодится.

Малышка была совсем крошечной. Вдруг она завозилась, будто проснулась от незнакомых прикосновений, зашевелилась, изогнулась, издала негромкий, хрипловатый писк. Не плач, а скорее вопрос: «Я здесь. Кто вы?» Ефросинья вздрогнула, будто очнулась от долгого сна. Сердце жалостливо встрепенулось, и старушка засуетилась, забегала по комнате в волнении. Уже забылось ей, как она мыла свою девочку – маленькую Стешу.