Свет зажегся

3 глава. Евангелие, Мадонна и любовные письма

Долго они не собирались слушать эти песенки, Толик был настойчивым и нервным, да и его дамочка не слишком уступала ему. От неожиданности прослушав начало песни в молчании, в середине они оба спохватились.

— Да кто ты такая?

— Скажи, где мы, а потом пой уже свои гнусные песни!

— И где выход?

— Дверь, сука, дверь!

— Позови Лазаря, пока мы не начали по-настоящему злиться!

— Ты гребаная шлюха!

Они много кричали, Толик бы всего и не вспомнил. Когда он полез на сцену к певице, она оборвала песню, нажала носком туфли на кнопку магнитофона рядом с ней, и скрылась в темноте. Даже ее каблучки не стучали, чтобы он мог различить ее по звуку. Круг света остался, и, не найдя следов певички, Толик вернулся в него. Он комедийно потряс кулаком в сторону беглянки, будто бы собирался показать смешную пантомиму, как его бросила жена или обчистила проститутка.

Полина залезла на сцену и тоже встала в круг, подвинув Толика. Она сделала из пальцев зайчика, который отразился тенью на красном занавесе, а потом долго пыталась сложить двумя руками сердечко, но каждый раз выходило криво.

— Слушай, ты агрессор, и я немножко тоже. Давай в следующий раз, когда кто-то появится, попробуем поговорить по-доброму? Может быть, тогда у нас сложится диалог.

— Хорошо, согласен. Я вообще мог бы быть дипломатом, даже на таможне я всегда стараюсь пройти в окошко для дипломатов! Так что не волнуйся насчет меня.

В ее глазах не было доверия, что, в общем-то, его не удивило.

— Может быть, ты хочешь что-то рассказать о своем отце? — Полина опустила взгляд, и он видел, что она надеется на отрицательный ответ. Нет, нагружать ее своими глубокими драмами он не хотел. Единственное, что ему сейчас было нужно — понять, как оказался здесь его отец и он сам, и как они оба исчезли из тех мест, где должны были быть. Он начинал предполагать, что все это один большой розыгрыш, если не подстроенный кем-то из его друзей и врагов, то сотворенный его подсознанием. Но пока он не видел никаких выходов, и единственным хорошим решением было расслабиться.

— Пока мы с тобой мило болтаем, у меня голова не так сильно гудит. Так что давай-ка лучше ты рассказывай свою историю. Значит, выбирай тему из трех слов: рыбалка, записка, спасение.

— Рыбалка мне была бы ближе всего, потому что я веду блог про акул, и потому что я работаю в институте океанологии, но это был бы плагиат на слово рыбка.

— Ты работаешь в институте океанологии? Вот это здорово, в тебе есть что-то от океана.

— Ого, спасибо.

Ему хотелось делать ей комплименты, и он непременно бы флиртовал с ней, если бы они были в настоящем баре. Полина была уверена, что в этом замешана магия, он тоже уже был готов поверить в мистику, но совсем иного толка. Может быть, он умер, но совсем забыл каким образом, а Полина, Лазарь или даже певичка были богами. Его отец не мог им оказаться, это ясно.

— Подобрала историю, будет про записки. У моей мамы был любовник, в те прекрасные времена, пока мой отец был в заточении. Завела она его, наверное, давно, но я познакомилась с ним, когда была в третьем классе. Его звали (да и зовут, надеюсь, давно не виделись), Марк.

— Он тоже волшебник?

Полина задумалась, Толик заметил, что воспоминания о ее так называемой магии давались ей с трудом.

— Вроде бы нет, по крайней мере, мне так не кажется. Отца я тогда знала только по рассказам, его заточили в крепость, когда мне было меньше года, поэтому какого-то отрицания к маминому ухажеру у меня не было. Роль отца он тоже на себя не брал, никому из нас это не было нужно, мы состояли с ним скорее в приятельских отношениях. Тем более, он с нами полноценно не жил, пару раз в неделю оставался у нас, и я как-то смогла неплохо понять, что мамина личная жизнь меня не касается. А вот моя подруга Юля, мы дружим с ней с первого класса, как увидела его, сразу влюбилась. Ему было тогда лет двадцать, то есть он занимал среднее положение между нами и мамой, на одиннадцать лет старше нас, и на одиннадцать лет младше нее. Юля говорит, что она не уверена, что если бы встретила его сейчас, снова бы не попала под его обаяние. Она смеется, что в свои двадцать пять она успела полюбить немало парней, но таких сильных чувств она не испытывала никогда после Марка.

Она говорила заговорческим смешливым голосом, не иронизируя именно их с подружкой, а смеясь над всем детством. Эта Юля уже не нравилась Толику, для себя он сложил ее образ у себя в голове, подобные женщины делали все вокруг себя пошлым и, наверняка, она портила и Полину. Если такая подруга попадалась у его дам, она всегда говорила им бросать мудака Толика.

— Так вот, Юля стала писать ему любовные записки. Она выводила их цветными пахнущими ручками, такими классными, знаешь, с висюлькой в виде клубнички, и подсовывала их в карманы его пальто. Марк деликатно делал вид, что не замечает такого женского внимания к нему. Я жутко боялась, что он подумает, будто их пишу я, поэтому всячески пыталась приучить его к своему почерку: давала ему проверить мои сочинения, оставляла записки на холодильник для них с мамой, лично подписывала открытки к подаркам на праздники. Отчего-то нам с Юлей казалось, что он мог и не разгадать, что это делаем именно мы, будто он красивый мальчишка, которому за день суют десятки таких записочек в карманы. Постепенно любовь Юли прогрессировала, разрушала ее личность, как раковая опухоль тело, и она возненавидела мою маму. Мне было жесть как неприятно, мы ссорились с Юлей из-за этого раз в неделю, но дружба побеждала, я прощала ее, а она переставала плохо отзываться о моей маме до нового приступа ревности. Когда Юле было уже двенадцать, она решила разлучить их. В то время это было довольно круто, но у меня дома стоял компьютер и принтер, в котором мы с ней потихоньку разбирались. Юля распечатала на нем записку якобы от моего отца, звучала она примерно так: «Муратов Марк Николаевич, я знаю, что ты живешь с моей женой. После моего возвращения тебя ждет смерть».