Свитки. Заметки автора

11. Хроники карантина

Первым вестником грядущего мора становится гонец из степи. История его появления в Ро описывается в отдельной главе, в которой появляются персонажи-кочевники. "Степной" сюжет имеет не большое развитие, он не главенствующий, но я постаралась к концу книги развязать все узлы, затянувшиеся в первой части "Свитков", так что и судьба некоторых людей из кочевья, подавшего сигнал тревоги городу, будет определена. Таким образом я попыталась показать, что трудно, находясь в эпицентре событий, сделать вывод, насколько положительными или отрицательными будут их последствия. Так, кстати, вышло и с гонцом - по трагической ли, по досадной ли случайности, но не все, кому предназначалось сообщение об угрозе эпидемии, узнали об этом вовремя...

Для описания эпидемии я применила принцип карусели, то есть несколько раз прошла по кругу персонажей и героев, которых бурая язва застала в Ро, и показала, как меняется их жизнь, как меняется их отношение к происходящему - иногда даже в течение одного дня.
При этом, исходя из собственных наблюдений, я решила, что ужас ситуации нужно передавать не нагнетая события, а наоборот, "разрежая" их мелкими светлыми эпизодами. И только какими-то сухими штрихами, летописным стилем намечать страшную действительность (которую психика человека, находящегося в ней, интуитивно блокирует и воспринимает иначе, чем в обычное время: более деятельно, менее рефлексивно).

Вот несколько таких зарисовок, относящихся к Лаилин, которая, напомню, вышла замуж и поселилась в доме мужа, купца по имени Бента. Героине повезло: благодаря связям мужа у неё появился шанс уплыть из заражённого города.

"В доме господина Бенты царил беспорядок. Содержимое сундуков было безжалостно вывернуто наружу, горы одежды, посуды, дорогих и дешёвых вещей высились на полу и на скамьях, на столах и постелях. Слуги и служанки носились, связывая узлы, укладывая необходимое в дорожные сундуки. То в одной, то в другой комнате женщины взрывались всхлипываниями и причитаниями: «Ай-яй, за что ты караешь нас, могучий Дэвх!»
Мать господина Бенты, она же Старуха, ни на миг не теряя рассудка, раздавала приказания и оплеухи нерадивым:
– Просили тебя брать это?
– Собери новые платья отдельно!
– Безрукая! Кто так связывает перины? Хочешь, чтобы они горбом встали?! Вот послало Небо бестолковых!
– Не мечись у меня под носом, Солла, ты только другим мешаешь. И перестаньте выть – беду накличете!
Лаилин и Пиа (девушка-служанка, наперсница героини) были предоставлены сами себе – пока весь дом собирал вещи под началом Старухи, они сложили оставшееся приданое, одежду и украшения в сундук и уселись на свернутые ковры, не решаясь высунуть нос из своих покоев.
Обе были напуганы, но в глубине души у Лаилин пробудилось ещё одно чувство, странное, почти противоестественное чувство нетерпения в ожидании приближающейся опасности. Её хорошенький маленький носик с наслаждением ловил и втягивал из воздуха тонкий запах смерти. Она ждала от бурой язвы перемен, и, если бы было возможно, она бы осталась, чтобы встретить её. Но муж заразы боялся и уезжал, увозя с собой движимое имущество, в число которого входила и Лаилин.

***
На причалах, словно чёрная лава, шевелилась и растекалась толпа. Её очертания растворялись в темноте, сливались с цветом ночи и моря. Гул человеческих голосов, заглушавший мерное дыхание Скиаса, походил на рассерженный рой, преградой которому неожиданно стала вода. Кое-где ещё мелькали факелы и масляные светильники, но они не могли осветить всего берега.
Лаилин в первые мгновения не увидела кораблей, ей показалось, что их нет вовсе, но потом, по мере приближения, вслушиваясь в речь, звучавшую вокруг, она поняла, что корабли стоят на якорях за бухтой, а там, дальше, где толпа вспучивается больше всего, причаливают лодки.
– Подождите меня здесь, – приказал её муж, и все разом остановились, образовав в живом море неподвижный остров, на который то и дело натыкались прорывающиеся к воде.
Сам господин Бента тут же исчез в людском течении.
Воспользовавшись остановкой, Пиа закричала на ухо Лаилин:
– Думаете, мы спасемся? Вон, народу сколько! Что творится! Ай! Они же перевернут лодки!
– Боги, какие есть, помогите нам! – выдохнула молодая госпожа.
Она попыталась разглядеть, что делается впереди. Впереди, у воды, там, где раньше торговали заморские купцы, соорудили из брёвен какое-то подобие толстой изгороди, на которой горели факелы и стояли городские стражники с копьями, они тупыми концами отталкивали тех, кто, минуя проходы, лез через заграждение.

***
– Лаилин! – кто-то окликнул её сверху.
Она, скованная напиравшими людьми, подняла голову: правее, наверное, шагах в четырёх от неё, на деревянном кордоне стоял Арре.
– Ты уезжаешь? Куда? Я найду тебя, когда все закончится… - голос его тонул в человеческом гуле. – Где ты будешь?
– Я не знаю… Я тебя не слышу…
– Я вернусь в Утерехте и разыщу тебя, только дай мне знать!.. Слышишь?!
– Я тебя люблю, – прошептала она так, чтобы он прочел по губам.
Он сначала не понял, а потом догадался, с улыбкой прижал руку к груди. Лаилин оглянулась на мужа: тот был уже впереди, стоял спиной и ничего не видел, его мать продолжала рыться в сундуке.
– У нас нет айлы, я не могу взять с собой Пиа!
– Что? – он нетерпеливо подвинулся, и от резкого движения чуть было не сорвался с изгороди, но в последний миг удержал равновесие.
– Пиа! Её не пропустят на корабль! Ты можешь позаботиться о ней?
Арре кивнул и зачем-то полез за ворот.
– Сейчас… Подожди… Нам выдали, чтобы потом мы смогли уехать… – он снимал с шеи какую-то штуку на цепочке. – Поймаешь?
– Попробую…. Бросай!
Штука, оказавшаяся оловянной пластинкой, больно ударила по щеке. Лаилин подхватила ее на лету, когда она уже падала под ноги, и крепко стиснула в кулаке.
– Теперь её пропустят! Ты поняла? – крикнул он радостно.
– А как же ты?
– Ничего, дадут другую! – Арре махнул рукой. – Мы здесь пробудем ещё долго!
– Спасибо…
Он снова приложил ладонь к груди и чуть поклонился. Лаилин не могла поднять руку, чтобы помахать ему. Она почувствовала, как горло стягивает комок. И только ещё раз, прощаясь, перед тем, как отвернуться, она подняла на Арре глаза, в которых ночь, и факелы, и он сам расплывались от слёз".