Свободное падение

Вступление от автора

Я рада приветствовать вас в моей новинке. И, впрочем, как и всегда, она будет непростая, сложная, болючая. В ней не будет рафинированных идеальных героев. В ней будет жизнь, иногда совсем не такая мармеладная, как нам хотелось бы. Мои герои будут настоящими, с обыкновенными человеческими слабостями и хотелками. Они не будут правильными, и иногда их поступки будут выводить вас из состояния душевного равновесия. Но разве мы с вами всегда поступаем правильно? Тут будет и нецензурная лексика, и откровенные картины близости, и боль, и предательство, и всё на грани, но... Такова жизнь. Они не ангелы. Я не ангел. А вы, мои хорошие, ангелы?

Тут есть алкоголь и табак, и хотя автор, к сожалению, грешит и первым, и вторым, но категорически против этих вредных привычек и никоим образом не рекламирует такой образ жизни!

Так что не судите их строго. В книге много будет того, что было на самом деле, но не забываем, что это прежде всего литературное произведение.

Итак, я рада начать новую историю боли, любви, предательства, прощения и много ещё чего! Вы со мной?

Кусь.

Священник читал молитвы. Я не слушал. Смотрел, как могильщики опускают гроб в яму. Как верёвки скользят, как гроб медленно исчезает в земле. Как земля — липкая, тяжёлая грязь — падает на крышку, глухо стучит, разрывая тишину. Каждый ком был ударом. Каждый удар — напоминанием: его нет. Не будет. Никогда.

Я стоял на коленях у края могилы, брал горстями эту холодную, мокрую землю и бросал её вниз. Пальцы сразу становились липкими, грязными. Грязь въедалась под ногти, заполняла складки кожи. Я не вытирал их. Пусть. Всё равно. Даже эта грязь была чище того, чем стал я.

Когда могилу засыпали, я положил на холмик венок. Белые розы на серой земле выглядели чужеродно, неестественно. Рядом посадил огромного плюшевого белого зайца с длинными ушами. Его купила медсестра в Цюрихе, сказала, что это традиция — дарить игрушки нерождённым детям. У зайца были пустые, стеклянные глаза. Они смотрели на меня с немым укором, и от этого взгляда у меня сжималось всё внутри.

Я выпрямился, подошёл к деревянной табличке, которую помощник вбил в изголовье. Маленькая, аккуратная, с выжженными буквами:

Дмитровский Андрей Максимович

30.08.2015 — 30.08.2015

Один день. Один день жизни, который он провёл в кислородной маске, под капельницами, среди чужих людей. Он даже не почувствовал материнского тепла. Не услышал моего голоса. Полчаса жизни за грехи своих родителей. Страшная плата.

— Прости, сынок, — прошептал я, проводя пальцами по мокрому дереву. — Я не успел тебя полюбить. И теперь никогда не смогу.

Дождь лил как из ведра. Он бил в лицо, стекая вниз, оседая на губах солью. Обжигая щёки, размывая весь мир. А я всё смотрел на свежий холм, усыпанный цветами, на мокнущего зайца и на страшные даты на деревянной табличке.