Свободное падение.

ГЛАВА 1

Стены, покрашенные масляной краской до середины, давно обшарпались. Деревянные полы скрипели под каждым шагом. Всё это так не походило на привилегированные классы с электронными досками и панорамными окнами, где ему раньше приходилось преподавать.

Он ненавидел это место.

Этот убогий, грязный городок. Эту убитую школу. Толпы неадекватных, тупых детишек, которые смотрели на него либо с тупым страхом, либо с тупой наглостью.

Но он принял это как данность. Виноват — исправляйся.

Три года. Всего три.

А потом можно возвращаться к привычной жизни.

Два года он уже оттарабанил. Оставался последний. Сначала было адски сложно — из столицы, из элитных учебных заведений попасть в эту дыру. Евгений вообще не представлял, что тут делать, за что хвататься и возможно ли вообще вытянуть их из ямы. Но постепенно, благодаря опыту, правильно выработанной тактике и жёсткой дисциплине, он сумел.

Школу он поднял. С третьего места с конца в районе — до твёрдой середины. А по математике даже во вторую пятёрку областных школ влезли.

Директриса хвалила его. Сдержанно, но искренне.

Некоторые родители просили взять их детей на дополнительные.

И — он не признался бы в этом вслух никому, даже себе под пьяную руку — ему начало нравиться.

Не само место. Не эти стены. Не этот город. А процесс. Когда ты берёшь сырой, запущенный класс, где дети боятся таблицы умножения, и за год превращаешь их в тех, кто щёлкает задачи на движение как семечки. Когда видишь их глаза — сначала пустые, потом испуганные, потом с азартом. Когда они начинают спорить с тобой, предлагать свои решения, злиться, если не сошлось с ответом.

В этом было что-то первозданное. Честное.

Без премий, без благодарственных писем, без вебинаров и конференций. Просто: ты объяснил — он понял. Ты научил — он решил. Чистое ремесло.

Волков знал, что может лучше. Что если бы не этот идиотский контракт, не эта дыра, а нормальные дети, нормальная нагрузка — он бы уже показывал результаты, о которых говорят на всероссийском уровне. Но и здесь, в этой убогой школе, он доказывал. В первую очередь самому себе: он не сломался. Он может. Он лучший.

Всё шло по плану.

Кроме одной цифры.

Она звалась «процент успеваемости Кавериной».

Каждая городская контрольная. Каждая диагностическая работа. Каждый срез знаний. Даша стабильно приносила «два». Иногда «три» на грани, если везло, и она не забывала дома калькулятор или не перепутывала формулу.

Из-за неё средний балл класса съезжал вниз. Если бы не она, школа могла бы претендовать на почётную грамоту от управления образования. А так — вечная фраза: «Хорошо, но есть куда расти».

Волков пытался с ней заниматься.

Бесполезно.

Она не понимала с первого раза. Тупила. Переспрашивала. Потом говорила «я поняла», а на следующий урок всё забывала. Он срывался, орал, потом брал себя в руки, пробовал объяснять спокойно — результат оказывался тем же.

Она или боялась.

Или была тупой.

Или и то, и другое.

Он уже махнул рукой. Решил: пусть идёт в аттестат с тройкой. Если он сможет вытянуть её хотя бы до тройки. Это не его проблема. Он отработает — и уедет.

***

Прозвенел звонок.

Волков поправил манжеты, взял журнал, вошёл в класс. Шум стих мгновенно. Одиннадцатый класс он знал хорошо: за два с половиной года приучил — никаких лишних звуков, когда учитель за дверью.

Он положил журнал на стол, обвёл класс взглядом. Остановился на первой парте у окна.

Пусто.

Он сделал вид, что не заметил. Начал опрос домашнего задания. Спросил троих — поставил две четвёрки и тройку. Начал объяснять новую тему. Записал на доске формулы. Мел выводил индексы ровно, без дрожи — он всегда писал, как печатал.

На пятнадцатой минуте дверь скрипнула.

Он не обернулся.

— Евгений Дмитрич, можно войти? — Голос тихий, виноватый, с придыханием.

— Ты уже вошла, Каверина. Садись.

Он услышал топот, потом звон металлического — судя по звуку, упал пенал. Потом глухой удар — кажется, сумка. Потом всхлип — «ой».

По классу прошёлся приглушённый смешок. Кто-то фыркнул.

Волков обернулся.

Даша стояла на четвереньках посреди прохода, собирая рассыпавшиеся ручки. Одна лямка рюкзака оторвалась и волочилась по полу. Носки: розовый в единорога и жёлтый в клетку.

Смешки стали громче.

— Каверина, — голос Волкова прозвучал ровно, холодно, без намёка на жалость. — У нас двадцать минут урока.

— Я знаю, я сейчас, — пропыхтела она, пытаясь запихнуть ручки в бездонную сумку.

— Оставь. Сядь. Достань тетрадь и слушай.

Она вскочила, села за парту, начала шарить в рюкзаке. Лямка снова свалилась с плеча. Даша дёрнулась, поймала её, завязала узлом на скорую руку.

— Тетрадь, Каверина.

— Я ищу…

— Ты ищешь тетрадь уже третью минуту. Я слежу. — он с раздражением взглянул на дорогие часы на своей руке.

Кто-то с задних парт хихикнул. Даша покраснела до корней волос.

— Вот она!

Она вытащила тетрадь. Вырванный угол, пятна неизвестного происхождения, на обложке нарисовано сердечко, зачёркнутое поверх другим сердечком.

— Открой. Запиши число и тему.

Она открыла. Вытащила ручку. Ручка не писала. Даша потрясла её, дунула в колпачок, попробовала снова — ничего.

— Ручка… — жалобно сказала она.

С задних парт снова смешок. Кто-то сказал вполголоса: «Потому что ручку надо купить, а не воображать».

— У кого есть лишняя ручка? — спросил Волков в класс. Голосом, не терпящим глумления. Смешки стихли мгновенно.

Ему протянули три ручки. Даша взяла одну. Начала писать дату.

— Одиннадцатое октября. Классная работа. Записала?

Она записала. Ждала.

— Тема: «Решение задач на свободное падение тел».

Класс зашуршал. Даша тоже написала. С ошибкой: «свабодное» через «а».

Волков подошёл к её парте. Заглянул в тетрадь.