Сводная любовь.Неродная но своя

19

— Дмитрий знает, что ты здесь, — сказала она, и в её голосе промелькнула та самая слабая, едва заметная нотка: не злость… сожаление?

У меня пересохло во рту.

— Он... знает?

— Мы всё сделали, чтобы он узнал. — Теперь она не смотрела мне в глаза. — Вопрос только в том, как он поступит.

Я почувствовала, как внутри что-то сжалось. Словно земля ушла из-под ног.

Если Дмитрий действительно знал…

Почему его не было?

Где ты, чёрт возьми?

Я отвернулась, чтобы они не видели, как всё внутри трещит, как страх постепенно сменяется чем-то новым — отчаянной решимостью. Если он не придёт, я найду путь сама. Если это конец, то не такой. Не в темноте, не молча.

Дверь захлопнулась с глухим щелчком, и будто весь воздух вышел из комнаты вместе с теми, кто только что был здесь. Осталась только я. И тишина.

Я не шевелилась. Просто стояла, глядя в никуда. Кажется, я даже не моргала. Всё внутри замерло, как вода перед бурей. Комната была тесная, серо-жёлтая от света лампы под потолком, без окон, без часов. Только матрас в углу и перекошенный стул. Всё выглядело… неправдой. Как сон, в котором всё слишком резко и глухо.

Я медленно выдохнула.

Тело задрожало, как будто только сейчас поняло, что оно — живое.

Я обернулась к двери. Никакой ручки с моей стороны. Конечно. Стена — бетонная, шершавая, холодная. Я провела по ней ладонью — и почувствовала, как с неё крошится пыль. Слишком тихо. Даже собственное дыхание казалось здесь чужим.

Я прошла к матрасу и села. Он был тонкий, пружины давили в бедро. Запах… тяжёлый. Как чужая одежда с чужой историей. Может, кто-то ещё до меня сидел здесь. Или спал. Или не спал.

Я закрыла глаза.

Нет, не чтобы заснуть. Просто, чтобы… спрятаться хотя бы на секунду. Внутрь себя.

В голове всё мешалось — Анна, её голос, её взгляд, как у куклы. Потом Дмитрий. Его ладони. Его: «Ты уедешь,а я приеду к тебе». Найдёшь ли? Ты вообще знаешь, где я?

И моё: «Я буду ждать тебя,Дмитрий,несмотря ни на что».

А если он знал? Если всё это — его план тоже?

Сердце кольнуло, как нож. Я сжалась, обхватила себя руками. Стало не по себе. Меня пугает не столько сам факт похищения, сколько осознание того, что я начала сомневаться в человеке, которому доверяла.

Когда дверь снова открылась, я почувствовала это по воздуху. Он изменился. Стал плотным, как будто запах сам вползал под кожу. Резкий, едкий. Что-то между железом, горечью и жжёным пластиком.

Он подошёл, схватил мои запястья и привязал их к стулу. Я попыталась сопротивляться, но его хватка была слишком сильной. Он обошёл меня, и я почувствовала его дыхание на шее. Каждое его движение было намеренным, будто он знал, что я сомневаюсь.

Затем поставил бутылку рядом и посмотрел мне в глаза.

— Это быстро, — сказал он, будто бы между делом. — Зависит от количества. От поверхности. От того, насколько ты глупая.

Он открыл бутылку.

Кислота не имеет цвета, но имеет намерение.

Я почувствовала это в каждой клетке.

Запах выжег носоглотку, не касаясь тела.

Он вздохнул.

Погрузил в бутылку металлическую ложку.

Через секунду та начала пузыриться. Через две — потемнела. Через три — осыпалась хлопьями, как бумага в огне.

Он вытащил из кармана пипетку.

— У нас начнётся с кисти. Правой.

Я снова ничего не сказала. Даже не вздрогнула.

Медленно, театрально, он поднял мою руку. Придержал её за запястье.

Пальцы не двигаются. Сердце гремит, как барабан.

Капля.

Одна.

На тыльную сторону ладони.

Сначала ничего. Просто прохладно.

Потом… пекло. Не боль — ярость.

Кожа не сразу поняла, что с ней делают. А потом — завизжала, как зверь.

Тело рванулось. Стул скрипнул. Связки — врезались глубже.

Я не закричала. Я дышала, как в приступе — тяжело, рвано, сдавленно. Слёзы пошли сами — не от эмоций, от тела.

Я просто смотрела, как кожа сворачивается. Как будто воронка разъедает меня изнутри. Как будто меня становится меньше.

— Зачем всё это?

— Потому что нет ничего более мучительного для него, чем видеть твою боль.

Следующая капля — ближе к запястью.

Я закусила губу, пока не пошла кровь. Просто чтобы не заорать.

"Ты не дашь им этого, — сказала я себе. — Ни крика. Ни слова».

Он поднёс пипетку снова. Медленно. Как будто смакуя момент.

Я знала — следующая капля будет на пальцы.

На ногтевое ложе.

На кость.

Но вдруг я заметила — он обернулся. Куда-то наверх, в угол.

Я проследила взглядом.

Камера. Маленькая, чёрная точка под потолком.

Сначала я думала, что это просто муляж. Психологический приём.

Но он посмотрел прямо в неё… и усмехнулся.

— Ты знала? — спросил он, не глядя на меня. — Всё записывается.

— Радуйся. Будешь звездой.

Он повернулся ко мне обратно, а голос уже был другим — чуть громче, чуть театральней.

Он играл.

Для кого-то.

Для зрителя.

— Видишь, как она молчит, — сказал он в сторону объектива. — Её учили терпеть. Но всему есть предел.

Я стиснула зубы.

Кожа на руке уже пульсировала, как вулкан перед извержением.

Он снова капнул. Пальцы дёрнулись сами. Боль пронзила до плеча.

Я закричала — беззвучно. Внутри. Гортань сжалась.

Он смотрел на меня, как хищник на добычу.

Я подняла голову. Медленно. Сквозь дрожь, сквозь огонь.

И, глядя прямо в камеру, прошептала:

— Надеюсь, вы это смотрите. Смотрите до конца.

Он нахмурился.

Впервые — на секунду — потерял ритм.

Я даже не сразу поняла, что крик сорвался с моих губ — всё происходило будто в замедленной съёмке. В горле стоял едкий, металлический привкус, кожа жгло, дыхание сбилось на обрывистые, рваные вдохи. Глаза сами собой закатились, и где-то на краю сознания я услышала сухой щелчок.

Мир захлопнулся. Словно выключили свет.