Сводные. Моя избалованная мажорка

Глава 23 Я с ним

Лейла

Париж встретил нас холодом.
Январь был здесь не снежным, как в кино, а промозглым, ветреным и серым. В воздухе пахло дождём, мокрой брусчаткой, каштанами на углях и кофе из ближайшей булочной. Витрины были украшены остатками новогоднего декора, в окнах всё ещё висели огоньки, а где-то играла музыка, но уже не праздничная — обычная, уличная, парижская.
Все смеялись. Радовались. Жили.
Я тоже.
Наверное.

Карин — моя светлая звёздочка — носилась по узким улочкам, будто ей не было холодно вовсе. Она вырывалась из маминых рук, бежала навстречу витринам с плюшевыми игрушками, крутилась в своём сером пальтишке и, кажется, собирала взгляды прохожих своей искренней детской радостью.
Я шла рядом. Щёлкала фотоаппаратом. Притворялась, что не мёрзну. Притворялась, что всё хорошо. Делала вид, что всё как должно быть: папа с мамой, Алекс — куда-то исчезающий вечно Алекс с Мией. Карин, малышка, которая всё время говорит, и я — старшая сестра, сдержанная, взрослая. Но так хотелось тоже чудить, бегать и кричать от счастья, потому что оно переполняло душу. Он был рядом — Николас.

Днём — шумное веселье, аттракционы и парк с персонажами из детства, которое, казалось, так ещё и сидело во мне. Мой каприз понравился всем. Вроде бы как даже сплотил нас. Мы были настоящей семьёй, или стали ею. Хотелось называть Дашу мамой и прижиматься к отцу, как в детстве.
А вечер приносил усталость и умиротворение. Когда Карин засыпала, тёплая и пахнущая ванилью. А другие уходили по комнатам, оставались только фонари за окном и глухой шум города где-то внизу.

Так сложилось, что без слов мы разделились по парам. Номера наши располагались на этаж ниже родительского, и никто не контролировал нас, считая уже взрослыми. И так, как будто наш путь каждый вечер пересекался в одной с Николасом точке — в этой комнате, где было тепло, мягко и только мы.
Я пряталась в его объятиях. Я не говорила. Он не спрашивал.
Он был моим первым. И это слово теперь звучало как заклинание. Оно жгло изнутри. Не потому, что было стыдно. Нет. Потому что это было по-настоящему. Потому что это значило больше, чем я могла вынести.
Он смотрел на меня, как будто видел впервые. С трепетом, страхом, надеждой и… болью. Той самой, о которой не говорят. От которой не спасают ни куртки, ни пледы, ни стёкла окон.

Мы не принадлежали друг другу днём.
На людях — чужие. Отстранённые. Немного холодные. Немного колючие. Игнорировали, словно бы так и должно быть. Мы не подавали вида, что сердца бьются в унисон. Мы молчали, что между нами — что-то большее, чем все видят.
Но каждую ночь я чувствовала, как он ждёт. И я тоже. Он продолжал дарить наслаждение, а я сгорала в страсти и чувствах к нему. Боялась даже подумать, хорошо это или плохо, что будет с нами и нашими отношениями дальше и будут ли они вообще. Тогда, когда мы вернёмся. Но сейчас я брала всё.

Январь был пронизывающим. Но с ним было тепло.
Он обнимал меня так, будто боялся потерять. Целовал, будто это может быть в последний раз. И я, наверное, тоже — потому что никогда не знала, будет ли утро таким же. Или наступит момент, когда всё исчезнет, и дверь больше не откроется. Или его просто не будет рядом, как сейчас.
Да, иногда я всё-таки ловила себя на таких грустных мыслях, размышляла, задумывалась: что же будет, когда мы вернёмся?
Когда мы вернёмся домой. Когда снова будет универ. Когда снова будут взгляды, вопросы, фамилии и родственные связи. Когда снова станем «почти братом и сестрой» — и снова нельзя. Непонятно, что конкретно нельзя и нельзя ли вообще?
Смогу ли я жить, будто ничего не было?
Видеть его каждый день.
И молчать.
Или он вновь уедет? Хоть и обещал быть рядом.

С каждой ночью становилось тяжелее. Он был рядом. Но мир — против нас. Я чувствовала это, как мороз в лёгких.
Может, Париж и был городом любви.
Но моя любовь здесь — не кричала. Она шептала. Она пряталась под одеялами, под кожей, под дыханием, в полутемноте отеля.
Я лежала рядом с ним и чувствовала, как бьётся его сердце. Ритм, в который я влюблялась снова и снова.
Но я не знала, как его сохранить. Я не знала, как сохранить нас.
И самое страшное — не знала, хочет ли он этого так же сильно, как я. Ведь он молчит о своих чувствах, впрочем… как и я.

Кажется, что все знают. Даже Карин чувствует всё. Хотя она смеётся чаще всех нас. Хотя её мир — это карусели, какао с зефирками, розовые колготки и сказки перед сном. Она знает. Она смотрит на меня как-то по-особенному, слишком внимательно, для ребёнка.
Иногда я ловлю взгляд отца — серьёзный, изучающий. И мне становится не по себе.
Даша — всегда беззаботная, несущая позитив и тепло — тоже, кажется, изменилась. В её глазах какая-то грусть или осознанная жалость. Или мне всё это лишь кажется?
Карин любит Ника. Обожает его. Лепится к нему, просится с ним гулять, называет «старшим братом», хотя сама явно не до конца понимает, что это значит. Для неё он просто самый добрый, самый тёплый, самый смешной взрослый в мире.
И это больно.
Потому что он и правда стал частью нашей семьи. Он и Даша. Они оживили нас. А ещё — появление Карин. Отец почувствовал себя вновь молодым, любимым. Когда ушла мама… это было потрясением. Возможно, в чём-то он винил себя, а я, вторя ему, — себя.
А потом появился Ник и украл моё сердце.

Мы играем. Каждый день. Перед родителями. Перед Карин. Мы молчим, как будто всё нормально, и улыбаемся не друг другу, а общим фразам за завтраком. Мы — идеальные сводные брат и сестра. Стали ими. Мы — декорации. Картинка для семейного альбома.
Папа смеётся. Мама счастлива. Карин держит в руках плюшевого кролика, которого Ник купил ей в Диснейленде, и говорит:
— Лейла, тебе повезло, что у тебя такой брат.
Я киваю.
И мне хочется кричать.
Но я просто улыбаюсь.
И продолжаю играть.

Иногда я думаю: кто мы такие, если даже друг перед другом не можем быть собой?
Он смотрит на меня за ужином — мимолётно, на секунду дольше, чем положено. А я делаю вид, что занята салатом. Или Карин. Или чем угодно, лишь бы не смотреть в ответ. Потому что если посмотреть — всё сорвётся.
Иногда мне кажется, что Даша всё видит. Женская интуиция — штука безжалостная. Она останавливает взгляд на мне всё дольше, когда я ухожу в номер слишком рано, а Ник тут же поднимается меня проводить. Или когда утром за завтраком я слишком молчалива.
Но она ничего не говорит.
И я не знаю — это защита? Или её собственная игра? А может, она понимает нас и принимает такими, какие мы есть, — что скорее похоже на неё. Но узнавать не пытаюсь.