Сводные. Сердце напополам

Глава 2

Слава

Всю ночь не мог сомкнуть глаз. Ворочался на этой дурацкой шёлковой подушке, будто на гвоздях. Все мысли — об одной. О Ваське. О той самой Зуевой, которая сейчас спит… за стенкой. В моём доме. Дьявол!

Ненавижу её. До белого каления, до дрожи в пальцах. Но эта ненависть какая-то липкая, странная, с противным привкусом чего-то ещё. Она всегда цепляла взгляд — эта маленькая блондинистая скейтерша, которая на всех смотрит с озорным огоньком в глазах. Хрупкая, но характер — зашибись.

Помню, как она однажды вцепилась в Ларионову, которая наезжала на её подружку Диану. Я тогда смотрел и думал: «Вот это да… Хочу, чтобы она так за меня готова была порвать».

А потом… потом кое-что случилось. И я дал себе слово — сделаю жизнь Зуевой адом. Стёпа тоже. Мы с ним в этом на одной волне.

И вот она сидит сейчас рядом, в этой аудитории. А я не могу не пялиться. Эти её новые огненные волосы… Не испортили девчонку ни на каплю. Наоборот. Выглядит так, будто в неё вселился бес. Красивая. До тошноты красивая. Меня от этого ломает. Хочется придушить. Но в этот же миг в груди что-то сжимается, не даёт даже мысли допустить. Звездец!

Стёпа, красавчик, чувствует моё напряжение и подкидывает первую спичку в наш общий костёр вражды.

— Красная тревога, — тихо бросает он мне через Васькину спину, и его губы растягиваются в ехидной ухмылке.

Зуева напрягается, я это вижу по изящным плечам. Но не поворачивается. Гордая.

— Это не красная тревога, — говорю я громко, глядя прямо на нежный профиль. — Это знак беды. Предупреждение, что рядом опасность. В природе так помечаются ядовитые насекомые.

Она медленно поворачивает ко мне голову. Глаза — два куска льда.

— А ты разбираешься в ядовитых насекомых, Слав? Ну конечно, — девчонка сладко улыбается, у меня аж дыхание перехватывает, — ты же сам из этой категории.

— Ой, малышка, да тебе сам Бог велел быть ядовитой, — вставляю я, чувствуя, как закипаю. Её пренебрежительный тон выводит из себя лучше любой истерики. — С таким-то характером. Интересно, твой папа сбежал сразу после твоего рождения или всё-таки подождал, пока ты заговоришь?

Само вырвалось, твою мать! Но чертовски приятно, ведь Зуева бледнеет и сжимает кулаки.

— А твоя мама, — сразу же парирует, и голос у неё вибрирует от ярости, — всегда такая… брошенная и несчастная, или это специальный образ для подрыва чужих семей?

У меня в глазах темнеет. Только тронь мою маму…

— Ты хоть слово ещё скажешь про неё…

— А что такое? — перебивает Стёпа, подключаясь. Его спокойный голос сейчас опаснее моего крика. — Наша мама, в отличие от твоей, не бегала по чужим отцам, пытаясь пристроить свою дочь получше.

— Это вам лишь бы пристроиться, — шипит Васька. — К родителям, к деньгам, к статусу. Сами вы ничего из себя не представляете.

А ведь была пора, когда я думал, что она — самое яркое, что я видел в жизни. Эта мысль бесит лишь сильнее.

— Молчать! — раздаётся резкий голос лектора. Он смотрит прямо на нашу взведённую троицу. — Аксёновы! Один, второй. Зуева! Если не можете прекратить этот базар, все трое — за дверь! Следующее замечание — и вылетите с пары!

Ну вот, доигрались.

Девчонка вся пылает, но поворачивается к доске. Я откидываюсь на спинку стула, сердце колотится как бешеное. Чувствую её ненависть, она исходит от неё волнами, почти осязаемая. И знаете, что самое ужасное? Мне нравится. Нравится эта искра в голубых глазах, даже если она направлена на меня. Нравится, что я могу её так заводить.

Преподаватель снова начинает бубнить что-то о формулах. Я вытаскиваю из кармана новый чупа-чупс, срываю обертку. Кисло-сладкий вкус разливается по языку. Должен же я как-то успокаивать нервы.

— Сахарный диабет заработаешь, — шепчет она, не глядя на меня.

— А тебе какое дело, Васька? Беспокоишься за меня? — нарочно причмокиваю.

— Мечтай, — красноволоска язвительно улыбается. — Просто не хочу слушать твой предсмертный хрип, когда ты в кому впадёшь.

— Не переживай, я еще долго буду тебя доставать.

— Угрожаешь? — наконец-то поворачивается ко мне. Небесные глаза горят таким огнём, что я на секунду теряю дар речи. Она нереально красивая. И дьявольски привлекательная в своём гневе.

— Не угрожаю, — говорю я, наклоняясь к ней настолько близко, что чувствую запах её шампуня, какого-то ароматного цветка.

Наша перепалка затихает, но напряжение висит в воздухе густым мёдом. Каждый вздох девчонки, каждое движение отзывается во мне странным эхом. Ненавижу её! Терпеть не могу! Но почему тогда я не могу отвести от неё глаз? Почему мне так чертовски интересно, о чём она думает, глядя в окно с таким несчастным видом?

Зуева ненавидит меня. А я… чёрт его знает, что это за смесь в груди — ненависть ли это, ярость ли за то, что она такая стойкая, или безумная тяга, которая тянет меня к ней, как к краю пропасти? Но я не отстану — это не про меня. Дал себе слово: сделаю её жизнь адом.

«Начало было жарким, Вась. Думаешь, это предел? Ха — ты даже не догадываешься, на что я способен. Ты раздражаешь меня до дрожи, и от этой дрожи у меня ломаются привычные рамки. Хочу, чтобы ты расплакалась от осознания, что зря перешла мне дорогу.

Держись, Зуева! Это только начало. Я буду как буря, которая рвёт крышу с твоей спокойной жизни. К концу семестра ты сама побежишь из этого университета, и не потому что устала, а потому что поняла: с Аксёновыми не стоило связываться.»

Сижу рядом, и меня колбасит не по-детски. Аж челюсть сводит, потому что Васька закусывает карандаш своими зубками. И я до безумия рад, что теперь мы живём в одном доме и у меня есть к ней неограниченный доступ.