Сводные. Сердце напополам

Глава 3

Стёпа

Звонок пронзает дребезжанием воздух, и аудитория мгновенно наполняется шумом передвижения стульев, голосами, смехом. Я уже стою с рюкзаком на плече, наблюдаю за Васькой краем глаза. Наш молодой преподаватель, Герман Фёдорович, делает несколько шагов в её сторону. Он улыбается своей обаятельной улыбкой, от которой трепещет половина студенток на потоке.

— Зуева, задержитесь на минутку, — его голос звучит мягко, но в аудитории все затихают. — Обсудим ваше поведение на паре.

Слава тут же шипит мне на ухо:

— Хочет побыть наедине с этой бестией! — брата аж передёргивает от злости.

Но я вижу нечто иное. Как Васька застывает. Абсолютно. Как будто в неё вбили кол. Пальцы девчонки, сжимающие ремешок рюкзака, побелели в суставах. Это не та реакция, которую я ожидал увидеть. Не радость, не предвкушение. Это... испуг. Мгновенный и безоговорочный. Что-то, как струна, натягивается до предела внутри меня, грозясь порваться.

— Пошли, — говорю Славе, отводя взгляд от этой чертовки. — Надо отвезти мотоциклы в гараж к ребятам на техосмотр.

Мы выходим в шумный коридор. Брата сразу утаскивают в сторону девчонки, что-то оживлённо обсуждают. Они обожают его юмор и дерзость. Он всегда в центре внимания.

А я остаюсь у стены, ощущая странную тяжесть в ногах. Не могу уйти. Не могу оторвать взгляд от этой долбаной двери.

«Зачем?» — стучит в висках навязчивый, холодный вопрос.

«Замечание?»

Он мог сделать его и при всех. Или высказать потом. Зачем задерживать? Или хочет остаться с ней наедине?

В памяти всплывают обрывки разговоров, которые не раз слышал за последние месяцы. Шёпот за спиной. «Зуева и Герман Фёдорович...», «...особые консультации...», «...видели, как они вместе...». Отмахнуться от них у меня не получилось. Почему-то сильно задело, что она водит шашни с другим.

Но сейчас... Сейчас эти сплетни обретают какой-то новый, неприятный вес.

Дверь, наконец, открывается. Первым выходит Герман Фёдорович. Он поправляет рубашку, на привлекательном лице всё та же уверенная, самодовольная улыбка.

Преподаватель проходит мимо, не удостоив меня взглядом, а через несколько секунд появляется Василиса.

Выходит, не поднимая головы. Её поза, её сжатые плечи — всё кричит о желании исчезнуть, раствориться. Я отталкиваюсь от стены и перекрываю ей путь.

— Ну что, Зуева? — мой голос звучит ровно, безразлично, насмешливо, как и подобает мне. — Получила персональный выговор? Или нечто более... индивидуальное?

Девушка пытается обойти меня, я делаю шаг, снова преграждая дорогу.

— Не спеши, — произношу, и во рту появляется противный привкус. — С преподавателем нашла о чём поговорить, а со мной нет? Или твоё рвение к учёбе проявляется только в личных беседах с молодыми лекторами?

Василиса замирает. Медленно, очень медленно поднимает голову. И я вижу её лицо.

Ни тени злости. Ни искры того огня, что обычно пылает в голубых глазах при нашей встрече. Её взгляд пуст. Она смотрит сквозь меня, будто я — часть стены, часть интерьера. Это не игнорирование. Это опустошение.

— Отстань, Аксёнов, — голос будущей сестрёнки, плоский, без единой эмоциональной нотки. В нём даже нет усталости. Совершенно ничего.

Вася отталкивает меня, и её прикосновение кажется обжигающе холодным. Она направляется к лестничной клетке. Эта отрешённость действует на меня сильнее любой ярости девчонки. Почему Зуева не огрызается? Почему не бросает в меня своим острым словцом? Эта тишина от неё ненормальна.

Следую за ней, мои шаги гулко отдаются в почти опустевшем коридоре.

— Я с тобой ещё не закончил! — в моём голосе впервые за сегодня проскальзывает раздражение. — Или тебе только привлекательному преподавателю есть что сказать?

Она оборачивается на лестничной площадке. Свет из большого окна падает прямо на Васю, освещая каждую черту. И я вижу её глаза. Они красные. Отчётливо красные.

Чертовка не плачет, но она будто на пределе. Что было там, за той дверью? Может, он расстался с ней? После летнего перерыва понял, что ему его любимая студенточка больше не нужна?

Но несмотря на мои мысли, весь мой гнев, и эта непонятная, едкая внутренняя буря — всё это разбивается вдребезги о простой, очевидный факт. Ей больно.

Я ведь должен радоваться?

Заставляю себя улыбнуться. Убеждаю, что это приносит мне удовлетворение.

Василиса ничего не говорит. Просто смотрит на меня. И в этом взгляде — не ненависть, не вызов. Там что-то другое. Что-то, что я не могу распознать, но отчего по спине бегут мерзкие мурашки.

Потом красноволоска разворачивается и уходит. Её шаги стихают где-то внизу.

А я остаюсь стоять на лестничной площадке. В ушах — оглушительная тишина, а в голове одна-единственная мысль: мне плевать, плевать на то, что чувствует эта скейтерша.

Я спускаюсь вниз на автомате. Слава уже ждёт у выхода, нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу.

— Где ты завис? Опять с ней препирался?

— Нет, — отвечаю коротко, садясь на мотоцикл. Руки сами находят шлем.

— А чего ты такой... отстранённый? — не унимается брат, замечая моё состояние.

— Голова болит, — произношу первое, что приходит на ум.

Но это не головная боль. Это хаос. Обрывки её расстроенного лица, эти красные-красные глаза и довольная улыбка преподавателя.

Завожу мотоцикл, только не трогаюсь с места, просто слушаю рёв двигателя. Слава уже орёт что-то, но я почти не слышу его. Смотрю на вход в университет, ожидая, что она выйдет. Но Васьки нет.

Впервые за всё время нашей войны я чувствую не злорадство и не ярость. В груди непривычное беспокойство.

Но потом сердце сбивается с ритма, будто мотор на перегазовке, и я резко обрываю эту волну — мне пофиг. Пофиг, что с ней, где она, с кем. Меня не должно это волновать. Не должно. Эта острячка сама выбрала нас с братом в противники. Наша цель выжить Васю и её мамашу из нашего особняка. Им там не место. Эту гордячку своей сестрой видеть не хочу.