Сводные. Сердце напополам

Глава 4

Васька

Я не поеду домой. Не могу. Не сейчас, когда внутри всё сжалось в тугой, дрожащий комок. Ноги сами несут меня в скейт-парк — единственное место, где шум колёс заглушает голоса в голове, где можно убежать от самой себя.

Подъезжаю к рампе, ставлю скейт на бетон. Пальцы всё ещё дрожат, будто отталкиваюсь не от твёрдой поверхности, а от его прикосновений. Под юбкой старые добрые шорты. Всегда их надеваю для катания. Сегодня они спасли меня. Не от падений. От него. Его рука, скользнувшая под ткань... До сих пор мороз по коже.

«Василиса, я так скучал по тебе эти летние месяцы...» — влажный шёпот Германа Фёдоровича до сих пор звучит в ушах.

Я отшатнулась от него, как от огня: «Не прикасайтесь! Я заявлю на вас! Я всё расскажу!»

А он только усмехнулся. Такой красивый, такой уверенный в своей безнаказанности. «Заявление? Милая, у меня лучшие адвокаты в городе. Они за пару часов докажут, что ты просто обиженная студентка, которая сама клеилась ко мне, а когда твои надежды не оправдались, решила отомстить. Ты только себя опозоришь ещё сильнее. Кто поверит дочери женщины, которая удачно пристроилась к богатенькому, разрушив чужую семью? Ты ведь не очень хорошо училась, в прошлом полугодии стала более старательной, как раз с моим появлением. Все всё сопоставят. Ты проиграешь мне.»

Моё слово против его. Моя репутация против положения преподавателя, денег, связей. И весь универ уже поверил в ту грязную сказку, будто я сама этого хотела, сама добивалась внимания этой сволочи.

С рыком отталкиваюсь от края рампы, вкладывая в толчок всю свою злость, всё отчаяние. Ветер бьёт в лицо, свистит в ушах, пытаясь выдуть эту гадость из головы. Но не получается. В мозгу в очередной раз всплывает ухмылка Германа, его наглые руки... Я снова проваливаю трюк, больно приземляясь на шершавый бетон. Поднимаюсь снова и снова. Колени горят огнём, проступает кровь сквозь порванные гетры, ладони стёрты в кровь. Но физическая боль — ничто. Она почти приятна. Она настоящая, в отличие от той грязной паутины, в которой я запуталась.

Их лица. Эти самодовольные рожи Аксёновых.

«С преподавателем нашла о чём поговорить?»

До слёз обидно! Их это вообще не должно волновать? Если бы у меня и правда был роман с лектором, чего они так кипятятся, будто это их лично касается? Им-то что с того?

— А, чёрт! — кричу в пустой парк, вцепившись в доску так, что пальцы немеют.

Внезапно слышу нарастающий рокот мотоциклов. Нет. Только не близнецы. Не сейчас. Два знакомых силуэта подъезжают к ограждению. Слава и Стёпа. Идеальное завершение ужасного дня.

Младший подходит первым и свистит, увидев мои колени.

— Ну и вид, Зуева. Решила покрасить асфальт в красный? Надо было взять краску, эффективнее бы вышло, — опускается передо мной на корточки, хмурится.

Обычно я бы врезала ему за это. Вцепилась бы в его чёртов чупа-чупс и запустила его куда подальше. Но сейчас просто нет сил. Поднимаюсь, отряхиваюсь, чувствуя, как каждая мышца ноет от перенапряжения.

— Отстаньте, — говорю тускло, и в голосе слышна смертельная усталость. — У меня нет настроения для ваших глупых шуточек. Идите травите кого-нибудь другого.

Стёпа молча слезает с мотоцикла. Пронзительный серый взгляд скользит по моим ссадинам, по моему лицу, которое, наверное, выдаёт всё: и унижение, и бессилие.

— Ты не в порядке, — констатирует он без эмоций, но в красивых глазах читается не привычная насмешка, а что-то другое. Напряжённое внимание.

— Гениальное наблюдение, — огрызаюсь я, но голос предательски срывается, выдавая всю мою надломленность.

Они переглядываются. Что-то безмолвно решают в этом их братском телепатическом общении.

— Садись, — неожиданно, без ехидства, говорит Слава, кивая на свой крутой байк. — Довезём.

— Я сама дойду...

— Садись, Зуева, — перебивает Стёпа. В его голосе — сталь, не терпящая возражений. — Ты еле на ногах стоишь. Не пойдёшь сама, потащу насильно.

И ведь правда, ноги подгибаются и в глазах периодически плывёт. Молча, из последних сил, закидываю скейт и неуклюже забираюсь на мотоцикл, за Славу. Едва удерживаясь, чтобы не обхватить его за талию от полного изнеможения. Стёпа едет рядом, как мрачный эскорт.

Дорога домой проходит в гнетущем молчании. Только ветер, гасяший слёзы, и рёв моторов. Никаких колкостей. Никаких подколов. Это... неестественно. И от этого ещё тревожнее.

Въезжаем во двор особняка. Я слезаю, не глядя на них, стараясь держаться максимально прямо.

— Спасибо, — выдавливаю сквозь зубы, потому что воспитание не позволяет промолчать, даже если это они. Даже если Аксёновы — последние, кого бы я хотела видеть.

— Зуева... — начинает Стёпа, голос старшего из близнецов странно приглушён.

— Всё в порядке, — обрываю я, резко поворачиваясь к нему. — Абсолютно. Не ваше дело. Забудьте.

Захожу в дом, в этот чужой, пахнущий роскошью. Дверь с лёгким щелчком закрывается за мной, отсекая тот мир, где хоть как-то можно дышать. Мама выходит из гостиной, лицо у неё радостное, пока она не видит меня целиком в свете люстры.

— Васька, наконец-то! Где ты была? Мы уже начали волноваться... — поток вопросов резко прекращается. Взгляд застревает на моих волосах, опускается вниз, к рваным гетрам и кровоподтёкам. На её лице — чистейший шок, смешанный с ужасом и непониманием. — Боже мой... Твои... твои волосы! Что ты с ними сделала?! И что с коленями?!

Я смотрю на неё, на идеальный макияж, на новую, дорогую блузку, на её налаживающуюся жизнь. А потом поднимаю глаза на стену, где в серебряной рамке висит их общая с Матвеем Егоровичем счастливая фотография. Она предала папу ради этого мужчины. Бросила из-за богача. А папа же решил уехать к другу за границу, забив на собственную дочь. Родители у меня просто блеск. «На зависть многим.»

— Поздравляю, мамочка, ты получила, что хотела, — кидаю ледяным тоном, в котором не осталось ничего, кроме пепла. — Надеюсь, он того стоит.