Сводные. Сердце напополам

Глава 5

Васька

Свет от торшера вырывает из темноты его черты. Дерзкий подбородок, насмешливый изгиб губ, и эти глаза... Серые, как грозовое небо перед штормом. Слава. Тот самый, который всегда готов на подкол, на всё, что выведет меня из себя. Беспардонный, надменный и бесстыжий.

Мы молчим. Секунды растягиваются, перетекая в минуты. Я не могу отвести взгляд, и он тоже. В груди поднимается обида, горькая и несправедливая. Почему-то так хочется, чтобы именно они, эти двое, не верили в ту грязь, о которой сплетничают все кому не лень. Чтобы были на моей стороне, но это глупо. Это невозможно.

— Что случилось, Красноволоска? — интересуется неожиданно мягко, без насмешки, почти осторожно.

Сердце предательски ёкает. «Красноволоска». А не «Зуева». Не «засранка».

— Ничего, — выдыхаю, и на губы сама собой ложится улыбка — ослепительная, отработанная до идеальности, моё лучшее оружие. Я знаю её силу. Видела, как обезоруживает парней. — Всё просто супер! Лучше не бывает.

Но Слава не какой-то там случайный парень. Смотрит на меня, и взгляд блондина будто просверливает насквозь. Видит. Чёрт, он видит фальшь.

— Врёшь! — коротко бросает и, не раздумывая, делает два шага, сокращая расстояние между нами. Кровать прогибается под его весом, когда он садится рядом. Слишком близко.

Тепло от тела Аксёнова младшего доносится до меня, смешиваясь с запахом кожи, бензина и чего-то неуловимого, но особенно притягательного. И внутри всё начинает сходить с ума. Ненависть — да, она здесь по-прежнему, горячая и кипящая. Но вместе с ней поднимается что-то ещё. Что-то колючее, волнующее, щекочущее нервы. Как удар током, который и пронзает, но и заставляет сердце замирать.

Я ненавижу его за то, что он в моей спальне. И ненавижу себя за то, что мне не всё равно.

«Они хотят выжить нас. Выжить меня. И я должна быть готова. Если бы... если бы не тот случай, может, всё было бы иначе. Может, мы бы даже...» Я резко обрываю себя. Нет. Они враги. Уверена, эти двое затеяли какую-то игру. Назвать их братьями? Меня прямо тошнит от одной этой мысли. Всё во мне восстаёт, кричит, протестует.

— Чего пришёл, Аксёнов? — хрипло. — Решил проверить, не плачу ли я в подушку? Можешь не беспокоиться, тратить на вас слёзы, себе дороже.

Уголки красивых губ дёргаются.

— А может, мне просто интересно, почему ты вся исцарапана, как кошка после драки, — Слава наклоняется ближе, его горячее дыхание касается моей кожи. — И почему у тебя глаза, как у затравленного зверька, хотя изображаешь из себя королеву.

— Отстань! — пытаюсь отодвинуться, но спина упирается в изголовье кровати. Ловушка. — Тебе какое дело? Беспокоишься о будущей сестрёнке? Очень трогательно. Премного благодарна и безумно тронута.

— Мне всегда было дело, Зуева, — голос блондина внезапно становится низким, серьёзным. Глядит на мои волосы, на лицо, на губы. — Просто ты никогда не хотела этого замечать.

Строит из себя хорошего. Притворяется будто ему не всё равно. Я даже не сомневаюсь в этом.

Но в его словах столько странной, неподдельной... чего? Нежности? Нет, не может быть. Это их очередная игра.

— Я заметила только то, что вы с братцем постоянно мне пакостите, — рычу, чувствуя, как дрожу от противоречивых чувств. — И прекрасно понимаю, что вы не успокоитесь, пока не вышвырнете нас с мамой отсюда. Так что не делай вид, что тебе не безразлично, что со мной.

— А кто сказал, что я притворяюсь? — Слава медленно протягивает руку, и его пальцы почти касаются моих волос. Я застываю, не в силах пошевелиться. — Может, мне не всё равно. Может, ты, вся в царапинах и с этими чёртовыми огненными волосами, выглядишь так, будто тебя необходимо утешить.

Слова Аксёнова падают между нами, как раскалённые угли. Воздух электризуется до предела. Я ненавижу его. Я точно ненавижу его. Почему же тогда моё сердце бьётся настолько быстро, словно пытается вырваться из груди? Почему в голове проносится: "А если бы он был другим? Если бы не тот дурацкий конфликт между нами?" Но нет, они оба ненавидят меня. И я ненавижу их всем сердцем. Это проще. Это безопаснее.

— Утешить? — выдавливаю из себя язвительный смешок, хотя внутри всё переворачивается. — Ты? Пожалуй, это худшая идея, которая приходила в твою пустую голову. Иди лучше к своему брату. Составьте план, как ещё насолить мне. Вам это явно удаётся лучше.

Серые глаза вспыхивают, но не гневом, а чем-то другим. Вызовом и... обидой? Не может быть!

— А что если мне надоели эти игры, Зуева? — Слава приближается ещё на сантиметр, и теперь я чувствую его тело всем своим телом. — Если я устал от того, что каждый раз, когда ты проходишь мимо, хочется то задушить тебя, то...

Он не договорил, но слова повисли в воздухе, жгучие и опасные. То... что? Прижать к стене? Забыть обо всём на свете? Чёрт, почему этот гад смотрит на мои губы?

И в этот самый миг, когда кажется, что пространство сузилось до нас, снова скрипит дверь балкона.

Оба резко оборачиваемся, как преступники, застигнутые на месте преступления. В проёме, окутанный ночной тенью, стоит Стёпа. Его лицо — холодная маска, поза — застывшее напряжение охотника, увидевшего, как его добычу крадут.

Взгляд прикован к нам, к Славе, сидящему на моей кровати, к его руке, замершей в сантиметре от моих волос.

Братья смотрят друг на друга. И впервые за всё время я вижу не их братское единодушие, не ту телепатическую связь, что всегда их объединяла. Вижу молнию, пронзившую воздух между ними. Глухую, немую злость. Она висит в комнате густым туманом, и дышать становится нечем. Это как землетрясение, разрывающее почву под ногами. Тихое, но необратимое.

Слава медленно убирает руку. Стёпа стоит не двигаясь, его пальцы сжаты в кулаки. Они не произносят ни слова, но их взгляды — это целая битва, сражение за территорию, которое ведут молча, забыв обо всём на свете.

И я, застывшая, понимаю, эта трещина не между мной и ими, а между ними самими. Первая, но пугающая даже меня. Как бы я их ни ненавидела, не хочу быть причиной раздора близнецов.