Сводные. Сердце напополам

Глава 6

Слава

Я смотрю на Стёпу и вижу всё, даже то, что он пытается скрыть за этой ледяной личиной. Его сжатые кулаки, напряжённые плечи, взгляд, что режет пространство между нами острыми, невидимыми лезвиями. Он всегда был старшим, более сдержанным, но я-то знаю брата как свои пять пальцев. Читаю как открытую книгу, даже когда пытается склеить страницы.

И я давно, чёрт возьми, понял, что Стёпа тоже тянется к этой чертовке. Мы оба не слепые и не дураки, чтобы не осозновать, почему так взъелись на Зуеву с самого начала.

Дело не в том дурацком скандале, что произошёл несколько месяцев назад, не в тех словах, что мы тогда наговорили друг другу. Дело в том, что нас обоих, как ножом под дых, ударило, когда поползли слухи про неё и придурка-препода. Эта мысль, что Васька смотрела на него так же, как мы тайно смотрим на неё... что улыбалась ему и позволяла прикасаться... она, как едкая кислота, разъедала изнутри.

Нам было до чёртиков неприятно, горько и гадко, и мы хотели, чтобы Зуева это прочувствовала на собственной шкуре. Чтобы ошутила ту же жгучую несправедливость.

Мы сорвались. Оба. Подхватывали слова друг друга и швыряли их в неё, старались укусить побольнее, задеть за живое. И своими же руками превратили всё в эту гребаную, бесконечную войну.

А теперь красноволосая засранка будет жить в нашем доме. Станет частью нашей семьи. Нашей сестрой. Чёрт, да я готов выть от одной этой мысли. Сестрой? ДА НИ ЗА ЧТО!

Я готов разбить всё вокруг! Мы не хотим её здесь. Не хотим считать членом семьи, не хотим видеть в нашем доме её мать, из-за которой наша семья развалилась. Мама ведь рассказала, что поймала отца с ней... А теперь он женится на этой женщине. И мы должны с этим жить.

Стёпа старается держать себя в руках. Не подаёт вида, не показывает щель в своей броне. Но я вижу, как взгляд брата снова и снова, против воли, скользит к Ваське, выискивая в её глазах... Что? Неприязнь ко мне? Или то же странное притяжение, что сводит с ума нас обоих? Но он видит только растерянность и усталость. И от этого ему, наверное, ещё хуже.

— Уходите из моей комнаты! — её резкий и дрожащий от сдерживаемых эмоций голос, нарушает гнетущее молчание, висящее в комнате удушающим одеялом. — Иначе я закричу, и сюда примчатся наши родители.

Родители. Какое жестокое, чужое слово. Оно не про нас. Оно про какую-то другую, нарисованную жизнь, другую реальность. Но я не двигаюсь с места. Не могу оторвать взгляд от девчонки. От этих бунтарских волос, этих разбитых, исцарапанных коленей, этих испуганных, но до безумия упрямых глаз.

Мне нужно вернуть в них огонь! Любой ценой. Лучше её ярость, чем эта всепоглощающая грусть. Лучше наша дурацкая, привычная война, чем это непонятное, сводящее с ума беспокойство.

Встаю с кровати.

— А что они сделают? — растягиваю я вопрос, намеренно вкладывая в голос ехидство и вызов. Я чувствую, как Стёпа напрягается, улавливая мою мысль, понимая мою игру. Мы как два боксёра на ринге, чувствующие ритм друг друга. — Отругают, что мы мешаем нашей дорогой «сестрёнке» спать? — делаю ударение на последнем слове, и оно звучит как оскорбление. — Или что мы... ну, знаешь, проявляем к ней не совсем братский интерес?

Я вижу, как её глаза вспыхивают. Сначала недоумением, а потом — чистейшим, неразбавленным гневом. Да. Вот он. Огонь. Прекрасный, опасный, живой. Он сжигает всю её грусть. И на секунду мне кажется, что дышать стало легче.

— Ты... ты просто конченный придурок! — выдыхает Вася, и её грудь вздымается от ярости, а тоненькие пальчики впиваются в простынь.

— Ой, Зуева, — тут же подключается Стёпа, голос холоден. Брат подходит, вставая плечом к плечу со мной. Единый фронт. Неприступная крепость. Как всегда. — А мы думали, ты уже начала привыкать к нашему обществу. Раз уж нам всем скоро предстоит быть одной большой и счастливой семьёй, — его слова падают, как капли ледяной воды, и каждая попадает в цель.

— Вы с ума сошли! Оба! — она смотрит на нас с таким нескрываемым отвращением, что аж жжёт кожу. — Валите отсюда! Немедленно! Или я правда подниму на ноги весь дом!

— Как скажешь, Красноволоска, — делаю театральный, небрежный поклон. Но внутри всё сжимается в тугой узел. Я не хочу уходить. Хочу остаться и... и чёрт его знает, что хочу. Додушить за все эти смешанные чувства или сжать в объятиях. — Сладких снов. Мечтай о нас.

Мы разворачиваемся и выходим в освещённый мягким светом коридор. Дверь позади нас с глухим грохотом захлопывается. Этот звук отдаётся эхом в полной тишине.

Я медленно поворачиваю голову и сталкиваюсь со взглядом Стёпы. Серые глаза брата, обычно такие спокойные и расчётливые, теперь полны немого гнева. Воздух между нами, как во время грозы, тяжёлый, словно вот-вот шибанёт молния. И та самая трещина, которую мы только что попытались залатать своим дурацким спектаклем, снова зияет, становясь ещё глубже и шире.

Он смотрит на меня, и в таких же, как мои, глазах сплошной укор, и вопрос.

— Что ты делал у неё в комнате? — всё же спрашивает. Тихо, почти шёпотом, но каждый звук в нём отточен, как бритва.

— А ты чего явился?

И я понимаю, что это не конец. Это только начало. Начало ещё одной войны, более страшной, в которой мы, всегда бывшие одним целым, верными союзниками, можем оказаться по разные стороны баррикад.