Сводные. Сердце напополам

Глава 8

Стёпа

Мир сужается до этой двери. До щели, в которую я вижу, как его руки обвивают талию Васьки. Как он прижимается к ней, вдыхая запах её волос. Кислота, едкая и ядовитая, поднимается по горлу, смешиваясь с бешеной гонкой сердца. Меня тошнит.

Не может быть! Не она.

Но это Зуева. Та самая, что сегодня утром сияла за завтраком, подсыпав нам сахар в яичницу. Та, что смотрела с вызовом. И та, что сейчас стоит в объятиях этого... этого убл*дка.

Я врываюсь внутрь, захлопываю дверь и прислоняюсь к ней головой. Дерево холодное, а лоб пылает. Дышу, как бешеная псина, пытаясь загнать обратно эту чёрную, слепящую ярость. Не получается. Она вырывается наружу.

Резко разворачиваюсь. Два шага, и моя рука цепляется за грудки Германа Фёдоровича. Отталкиваю девчонку в сторону. Мой кулак сжимается, уже заносясь в воздухе, чтобы стереть с лица этой сволочи самодовольную ухмылку.

— Нет!

Её ладони обхватывают мой кулак. Вся напряжённая, голубые глаза расширены от ужаса.

— Отпусти! — мой голос — низкий рык, рвущийся из самой глотки.

— Не надо! — в её же голосе мольба. — Стёпа, пожалуйста!

Пожалуйста. Чёрт возьми! Васька это серьёзно сейчас?

— Что ты здесь делаешь, Аксёнов? — сипит препод, пытаясь вырваться. Он бледный, испуганный.

— Пришёл не дать «сестрёнке» совершить ошибку, — выплёвываю я, и само слово «сестрёнка» обжигает грудину.

Герман Фёдорович хмурится, делая удивлённое лицо.

— Сестрёнку? Я не знал...

Врёт, мразь. Врёт, глядя прямо в глаза. В универе ещё не знают, но он... он знает. Я вижу мелкую, скользкую искорку в его взгляде.

— Если ещё раз увижу вас рядом с ней, то лично позабочусь о том, чтобы вы больше никогда не смогли преподавать, — говорю тихо. — Понятно?

Лектор пытается сохранить лицо.

— Это она сама ко мне лезет! И если потеряю работу, то мне всё равно, я богат. А вот Зуеву отчислят. Готов её так подставить?

Его слова, как спичка в бензин. Я дёргаю гада на себя, он аж вскрикивает.

— Держись от неё подальше! В последний раз предупреждаю. Следующего раза не будет.

Толкаю его. Герман падает на пол, неуклюже и жалко. Я не смотрю. Поворачиваюсь к Ваське, хватаю её за руку. Она пытается вырваться, но моя хватка, как железные оковы.

— Пусти! Ты что, с ума сошёл?

Не отвечаю. Тащу эту чертовку за собой по коридору, мимо лифта, вниз по лестнице. Она спотыкается, бормочет что-то, но я не слушаю. В ушах только бешеный стук крови.

Мы вырываемся на улицу, на свежий воздух, но он не приносит облегчения. Васька выдёргивает руку, отскакивает от меня, как от огня.

— Ты что, совсем офигел? — вся дрожит от злости. — Ты всё испортил! Всё!

— Всё испортил? — холод внутри меня трескается, и наружу вырывается пламя. — Я тебя спас от этого... мусора!

— Спас? — она истерично смеётся. — Ты помешал мне! Это был мой шанс!

Её шанс? Слова обжигают, как раскалённый металл. Значит, правда. Она хотела быть с ним.

— Шанс на что? — переспрашиваю, и каждый слог — это лёд. — На высший бал в обмен на услугу? Или ты действительно настолько наивна, что веришь, будто он влюблён в тебя?

— Ты ничего не понимаешь! — кричит, и в небесных глазах блестят слёзы. — Ты всегда всё знаешь лучше всех, да? Умный, расчётливый Степан Аксёнов! А на самом деле ты просто... просто...

— Просто что? — перебиваю я, подходя настолько близко, что чувствую её дыхание. — Говори!

— Ты слепой идиот! — выкрикивает. — Ты вломился туда, как ревнивый муж. Вот зачем? Зачем явился?

— Помешал переспать с ним? — хриплю.

— Козёл! — шипит она.

— А что нет? Его руки были на тебе! Ты ему улыбалась! Думаю, у вас это уже было, и не раз, — но дело в том, что даже после увиденного не желаю это признавать.

«Она не такая!» — шепчет внутренний голос.

Зуева бледнеет и отступает на шаг, словно я ударил её.

— Ты... — голос девчонки срывается. — Ты настоящее чудовище. — пухлые губки дрожат от обиды.

Что-то в груди сжимается и ломается. Я не выдерживаю. Не выдерживаю её взгляда, и этой каши из гнева и того тёплого чувства, что разрывает меня изнутри. С криком разворачиваюсь и бью кулаком по бетонной стене.

Боль. Ослепляющая, чистая. В кровь разбил костяшки. Физическая боль становится долгожданным облегчением. Непривычно. Я сорвался.

— Стёпа!

В голосе Василисы больше нет злости. Она бросается ко мне, хватает мою окровавленную руку.

— Ты что наделал? Идиот! Дурак!

Тянет свою кофту и прижимает ткань к моей разорванной коже. Пальцы Зуевой трясутся. Она слишком близко. Я чувствую запах красных волос, вижу каждую ресничку. Её губы в зоне досягаемости.

И в этот миг, сквозь ярость, в голове рождается запретная мысль:

«Я хочу поцеловать Ваську, хочу до ломоты в костях.»

Она поднимает глаза, и мир словно делает паузу. Эти голубые, до невозможности чистые глаза, бьют по мне сильнее, чем любое слово. В них есть что-то, что рушит мои границы.

Мы застываем посреди пустой улицы, где даже ветер, кажется, притих.
Двое безумцев, сцепившихся взглядами, будто между нами натянут провод, по которому течёт ток.

И только один из этих двоих ужасно хочет переступить черту. Самоконтроль трещит по швам. И я делаю шаг, подаюсь к ней, хотя понимаю: ещё секунда, и дороги назад не будет.