Сводные. Сердце напополам

Глава 12

Васька

Всегда замечала их внимание. Да, обоих. И всегда думала, что нравлюсь им. Почему же иначе их взгляды часто находили меня в толпе? Почему Слава подкалывал с особым пристрастием, а Стёпа наблюдал излишне пристально?

Но сейчас... Сейчас всё по-другому. Этот чай. Мой любимый. Ромашка с мёдом. Я ни разу не говорила об этом вслух. Никто не знает, кроме Дианы. Откуда он? Эта мысль крутится в голове, пока стою перед ним и чувствую, как смущение сковывает меня по рукам и ногам.

А его взгляд... Чёрт, его взгляд. Он странно бродит по мне, изучающе, но без тени той пошлости, что была в глазах Германа. Нет, Стёпа рассматривает моё лицо так, будто видит впервые. Задерживается на моих новых огненных волосах, скользит по скулам, опускается к губам… У меня начинается паника, что выдам свои эмоции. Чтобы скрыть их, я резко подношу чашку ко рту и делаю большой глоток. И тут же понимаю, что совершила роковую ошибку.

— Ай! — вырывается у меня, зажмуриваюсь от боли. Любимый напиток оказался обжигающе горячим. Открываю рот и машу рукой, чтобы остудить язык. Но безуспешно, очень горит.

Стёпа действует молниеносно. Выхватывает у меня чашку, ставит на стол и одним резким движением набирает в чистый стакан воды из фильтра. Протягивает мне. ( Промо tM1dX9xw Новенькая против мажора)

— Пей, — говорит коротко, и в его голосе слышу не привычную холодность, а... беспокойство?

Я жадно выпиваю воду, чувствуя, как прохлада гасит пожар во рту. Стою, смущённая до глубины души, не зная, что сказать. Эта забота Аксёнова... она выбивает меня из колеи куда сильнее, чем любые их подколы.

— С-спокойной ночи, — выдавливаю я и пулей вылетаю из кухни, чувствуя его взгляд на своей спине.

Легче, когда мы ругаемся. Легче, когда мы враги. А это... это непонятно. Слишком волнующе.

Утро. Пора в универ. Без Дианы, которая ещё болеет, всё кажется серым и безрадостным. Я нехотя сажусь в автобус, а мимо с рёвом проносятся близнецы. На своих чёрных, начищенных до блеска мотоциклах. Сердце предательски ёкает. Что уж там они чертовски неотразимы. Оба.

Лекцию Германа я намеренно пропускаю. На его сообщения не отвечаю. Надеюсь пересидеть в библиотеке, найти нужную книгу, чтобы возместить пропущенное, и переждать этот кошмар.

Перебираю стопки на дальних стеллажах, углубившись в поиски, как вдруг чувствую присутствие кого-то за спиной. Прежде чем успеваю обернуться, чьи-то руки обхватывают меня сзади, прижимая к стеллажам.

— Я скучал, Василиса, — противный, знакомый шёпот Германа Фёдоровича звучит прямо у моего уха.

Его ладони ползут по моим бокам и останавливаются на животе. Меня от этого передёргивает.

— Отстань! — пытаюсь высвободиться, но он крепко держит.

— А я ведь предупреждал, — целует меня в шею, и это вызывает приступ тошноты.

Я с силой вырываюсь и, развернувшись, отвешиваю ему звонкую пощёчину.

— Не смей ко мне прикасаться! — цежу сквозь зубы, вся дрожа от ярости и отвращения.

Знай я, что он припрётся сюда, подготовила бы диктофон. Или телефон на полку поставила, чтобы его приставания записать.

Но поздно. Герман, потирая щёку, смотрит на меня с каким-то странным удовлетворением. Получает кайф от моего сопротивления.

Он достаёт свой мобильник.

— А вот это, моя дорогая, тебя должно заинтересовать, — произносит сладко и включает запись.

Из динамика доносится голос Славы, злой, на грани срыва:

«— Не знаю, что там между вами, но не смей играть на её чувствах, не то я тебя урою! Подкараулю и отмузю так, что мать родная не узнает. Понял?!

— Но она сама! — говорит ему лектор жалобно. — Как жвачка, не отлепить.

— Сволочь! — какой-то шорох, а потом и сильный грохот.»

Только сейчас замечаю, что на воротнике рубашки преподаватель не хватает пуговицы.

У меня подкашиваются ноги. Ещё одна петля на моей шее. Ещё одно «доказательство» против нас.

— Мило, не правда ли? Хорошо я сыграл? — Герман ухмыляется. — Теперь у меня есть всё необходимое для шантажа. Очень трогательная забота твоего сводного брата выйдет вам боком, если ты и дальше будешь от меня нос воротить.

Он наклоняется и, прежде чем я успеваю опомниться, чмокает в щёку. Затем разворачивается и уходит, оставив меня в одиночестве с дрожащими руками и желанием орать во всё горло.

Я выхожу из-за стеллажей и почти бегу к столам, пытаясь стереть с щеки след поцелуя Германа. И тут, словно из-под земли, передо мной вырастает Слава.

От неожиданности я резко дёргаюсь и с размаху бьюсь коленом о металлическую ножку стола. Острая, жгучая боль пронзает всё тело. Аж в мозг бьёт. И это становится той последней каплей, тем самым рычагом, на который нажали.

Я опускаюсь на стул, схватившись за ушибленное колено, и начинаю рыдать. Не тихо, не сдерживаясь, а навзрыд. Всё, что копилось неделями: страх, унижение, злость, бессилие, угрозы, приставания, сплетни — вырывается наружу в потоке слёз.

— Эй, ты чего? — слышу я растерянный голос Славы. — Ваааааась?

Я так и реву. Тогда он подлетает ко мне, оглядываясь по сторонам.

— Тихо, мы же в библиотеке! — хватает меня за руку.

Не могу остановиться. Рыдания сотрясают с ног до головы, слёзы текут ручьями.

Слава, видя, что я не в состоянии успокоиться, резко дёргает меня к стеллажам. Между ними мы скрыты от посторонних глаз. Одна его рука вцепилась в мою талию, а другой закрывает мне рот ладонью, пытаясь заглушить звук.

— Тише, чёрт возьми, тише! Тшш! — просит Аксёнов. — Ну, пожалуйста, Вась!

Но слёзы не остановить. Они текут по моим щекам, капая на тыльную сторону ладони Славы, и оставляют мокрые следы на его коже. Чувствую, как напрягается тело парня, и понимаю, младший из близнецов не знает, что делать. А я... я просто не могу перестать плакать.

В записи Германа я ведь услышала, как он заступается за меня, но одновременно убедилась вновь, что Слава верит тем ужасным слухам.