Сводные. Сердце напополам

Глава 14

Слава

Дьявол. Дьявол. ДЬЯВОЛ!

Я смотрю на Василису, на эти проклятые слёзы, что текут по моей руке, и чувствую, будто кто-то вырвал мне лёгкие. Дышать нечем. Она... ревёт. Зуева. Та самая, что готова была разнести мне голову скейтом всего пару дней назад. Та, что подсыпала сахар в мою яичницу и смотрела на меня с тем самым дерзким вызовом в глазах. А сейчас... сейчас она разбита, и от этого зрелища у меня сводит желудок.

Не из-за колена. Это точно не из-за дурацкого стола. Что такое, Вась? Что с тобой случилось?

Мысль о том, что она может плакать из-за него, из-за этого подонка-препода, проносится в голове раскалённой стрелой, и меня чуть ли не выворачивает наизнанку. Нет. Не верю. Не может этого быть. Всё моё нутро, каждая клетка кричит, что здесь что-то не так. Что-то серьёзное, страшное, что сидит в ней и грызет изнутри. И её взгляд пустой, отсутствующий, будто Васьки и вовсе здесь нет. Мне становится до ужаса страшно за неё.

А если Зуевой правда плохо? А если у девчонки настоящие проблемы, а мы... мы всё это время лишь усугубляли всё своими подколами и войной?

Её слёзы на моей коже жгут больнее, чем если бы она врезала мне по лицу. Я не могу на это смотреть. Не могу слышать надрывные, беззвучные всхлипы. Надо это остановить. Сейчас. ЛЮБОЙ ЦЕНОЙ.

Я убираю ладонь с губ Васьки и... целую её.

Всё происходит само собой, инстинктивно. Без мысли, без плана, без всякой надежды на результат. Просто отчаянная, идиотская попытка заткнуть чёрную дыру боли, которую я вижу в прекрасных голубых глазах. (Промо _LuxbuvH Трофей для мажора)

И... обалдеть.

Её губы. Чёрт возьми, её губы... Они мягкие. Влажные. Дрожащие. Солёные от слёз. В тот миг, когда коснулся их, по мне прошёл мощный разряд, меня будто пробило молнией. А в данный момент всё тело пронзает волна жара, от макушки до пят. Сердце колотится где-то в районе горла, в ушах звенит. Дышать не могу. Весь мир сузился до соприкосновения наши губ, до её дурманящего запаха и чего-то острого, дерзкого, до слёз Зуевой у меня во рту.

Что я, чёрт побери, делаю? Но... она перестала плакать. Боже, сколько всего сейчас ощущаю. Эмоции захлёстывают. Никогда ничего подобного ни с одной девчонкой не чувствовал.

Нехотя, медленно, очень медленно я отстраняюсь, пытаясь унять дрожь собственных рук. Мы смотрим друг на друга. Глаза в глаза. Её голубые — широко раскрытые, полные шока и непонимания. Мои, наверное, выглядят так же. Даже не понимаю, как рука Васьки оказалась в моей, как мои пальцы сжали тёплую ладонь. Я будто боюсь, что она исчезнет, рассыплется в пыль, если отпущу её.

Тишина вибрирует между нами. И в этой тишине я осознаю — всё изменилось. Перевернулось с ног на голову. Для меня так точно.

Зуева моргает. Приходит в себя. И в небесных глазах, ещё влажных от слёз, вспыхивает знакомая, почти родная искра. Ярость.

О, да! Господи! О, да!

— Я... я тебя прибью, Аксёнов! — выдыхает Красноволоска, голос у неё хриплый, но полный обещания жестокой расправы.

Я отпускаю её и делаю шаг назад.

— Попробуй, Зуева! — ухмылка сама поднимает уголки моих губ. — Только меня сложнее достать, чем ножку стола.

Она срывается с места, хватает с ближайшей полки здоровенный том чего-то там, и несётся на меня, занося свой импровизированный снаряд. Я отскакиваю в сторону и пускаюсь наутёк, ощущая, как ветер свистит в ушах.

Мы носимся между стеллажами, как два сумасшедших. Она за мной, с книгой наперевес, я от неё, петляя между полками. Я стараюсь не смеяться, не привлекать внимания, но чёрт, это жесть как весело! На резком повороте меня заносит, скольжу по полированному полу, едва удерживая равновесие, и слышу сдавленный, почти беззвучный смешок Васьки.

Да. Вот так. Лучше. В миллиард раз лучше, чем эти душащие слёзы.

— Только попадись мне, трус! — шипит она, пытаясь отрезать мне путь к выходу из лабиринта книг.

— А ты догони сначала, Василиса! — огрызаюсь я, сворачивая за очередной стеллаж. Сердце выпрыгивает из груди уже не от страха, а от какого-то дикого, пьянящего восторга.

Мы оба начинаем хохотать. Тихо, удушливо, спрятавшись в самой глубине библиотеки, зажав рты ладонями, чтобы не выдать себя. Её смех... Боже, я обожаю её смех. Он живой, настоящий, и он значит, что она ещё здесь, что с ней всё будет в порядке.

Внезапно слышим чьи-то тяжёлые, неспешные шаги и недовольное ворчание. Библиотекарша. Та самая, древняя, как эти стеллажи, с глазами-буравчиками, способная одним взглядом просверлить в тебе дыру.

— Быстро! — я хватаю Ваську за руку и втягиваю в первую же попавшуюся, едва приоткрытую дверь. Это подсобка. Тёмная, тесная, пропахшая сыростью и пылью.

Дверь с глухим щелчком закрывается. Мы оказываемся втиснуты в маленькое пространство, дышим как загнанные лошади, прислушиваясь к удаляющимся шагам за дверью. В нос бьёт запах старой бумаги, и я чувствую, как плечо Васи прижато к моей груди.

— Тебя бы вряд ли стала ругать, а мне бы вынесла мозг, — выдыхаю в темноте, смех снова подкатывает к горлу.

— Заслужил, — в её голосе нет прежней едкой язвы. Есть... усталость. И, может, даже крошечный, едва уловимый намёк на благодарность.

Вдруг дверь всё же открывается, и в проёме, залитом светом из библиотеки, возникает высокий, до боли знакомый силуэт.

Стёпа.

Брат стоит и смотрит на нас. На меня, прижавшегося к стеллажу с папками старых журналов. На Ваську, всё ещё сжимающую в руках тот дурацкий, увесистый учебник. На нашу разгорячённую, запыхавшуюся, застигнутую врасплох парочку в полумраке подсобки.

Его лицо — каменная стена. Но в глазах... в его обычно спокойных, холодных глазах назревает шторм. Свирепый, неистовый, такой, от которого другой бы давно убежал с криками.

Ну вот. Приплыли. Сейчас что-то будет!

И я механически закрываю Ваську собой.