Сводные. Тихоня для хулигана

=7=

Стася

Я успеваю выскочить из кухни, пересечь холл и даже подняться по лестнице. Но когда до теперь уже моей спальни остаётся рукой подать, Мирон настигает меня.

Липкая ладонь смыкается на моей шеи сзади. Жёсткие пальцы намеренно вдавливаются так, чтобы я не смогла вывернуться из их захвата.

– Ты что смертница? – с хрипотцой в голосе произносит Мирон, буквально задевая горячими губами мочку моего уха.

Сжимаю губы, соображая, как бы помягче ответить и не огрести ещё больше. Ведь я почти физически чувствую напряжение и гнев Власова. Ему ничего не стоит просто придушить меня, пока в доме нет свидетелей.

– Ты сам напросился, – конвульсивно веду плечом, будто у меня судорога. – Не стоило вмешивать маму. Она теперь подумает обо мне…

Я не успеваю договорить. Мирон резко разворачивает меня лицом к себе, продолжая крепко удерживать за шею. Теперь его заведённая за мою голову рука грузно лежит на моём плече. Давит, ещё больше доказывая доминирующее положение парня.

Из-за нашей тесной и жутко неудобной позы мне приходится уткнуться в груду мышц Власова. Искушающий аромат его кожи раздражая рецепторы, приятно щекочет в носу. Жар, исходящий от полураздетого тела обволакивает, а непозволительная близость словно погружает меня в забытье.

Подавив вздох, поднимаю голову. Сцепляюсь с Мироном взглядом, стараясь не обращать внимания на видимые остатки мороженого на его лице.

– Что подумает? Что хорошая девочка стала плохой?!

Прищуривается. Опускает взгляд на мои губы, словно трогает глазами каждый их миллиметр. Чего он там хочет на них рассмотреть, я не знаю. Но мне становится жутко неловко.

Хочется выпутаться из душных объятий, пока моя голова ещё способна мыслить.

– Отвали, ладно?! – наконец разлепляю свои пересохшие губы, поражаясь тому, как жалко звучит мой голос.

– Не-ет, – шипит Мирон. – Тебя ждёт десерт.

– Этот что ли? – подушечкой большого пальца стираю с кончика носа розовую густую каплю.

Сдержать тихий смешок не получается. И тот, прилетая в перепачканное лицо Мирона, злит его по новой. Сердце замирает, и по коже пробегает холодок.

Кажется, я сделала новую глупость… махнула красной тряпкой перед быком.

Резко присев, Власов обхватывает мои ноги под коленями и тут же выпрямившись, взваливает меня себе на плечо.

Перед глазами сперва мелькают дощечки ламината, затем ступеньки лестницы и уж потом гранитная плитка. Мы слишком быстро оказываемся на кухне, где я посмела запустить мороженое в наглую мордашку Мирона.

Теперь меня ожидает та же участь.

Власов грубо усаживает меня на столешницу, сразу же вклиниваясь между моими коленями.

– Нам всё-таки нужно кое-что обсудить, – говорит, практически не размыкая губ. – Я не терпила, уяснила?

Злой тон хлестко рубит по натянутым нервам. Мирон не шутит. Он серьёзен. Степень его раздражения от моей выходки можно оценить по острому кадыку, который дёргается на смуглой шее парня.

Смерив меня очередным уничижительным взглядом, Власов тянется к контейнеру с мороженым. Зачерпывает пальцами подтаявшую массу и подносит к моей голове.

С силой зажмуриваюсь, не хочу наблюдать за тем, как этот чудик нанесет мне ответный удар.

Проходит не больше пары секунду и прохладная жижа начинает медленно стекать от ключиц к ажурной кромке белья. Распахнув глаза, наблюдаю, как Мирон просто с каким-то садистским удовольствием перегружает клубничный сорбет мне за пазуху.

Ощущение не из приятных чувствовать на себе почти килограмм липкой массы.

– Да, согласна, – гордо расправляю плечи, продолжая терпеть издевательство над собой. – Ты не терпила… Потому что ты козёл, придурок и гадливый человечек...

– Стася, – мамин голос, словно выстрел в висок убивает меня наповал...– Стася, – вновь зовёт мама, и я чувствую, как начинают пылать мои щеки в предвкушении родительского порицания. – Как тебе не стыдно?

Она умудряется даже голосом меня наказать, так ещё и в присутствии Мира, который вполне заслуженно получил от меня ругательства в свой адрес.

Задираю подбородок, показывая фальшивую браваду. Смело встречаюсь глазами с Мироном и его взгляд прошивает насквозь. Он ликует от совершенной мести и моего прокола. Глумится, я вижу это по его кривой усмешке.

А вот мама нет. Конечно, сейчас она не даст мне и слова сказать в своё оправдание. Для неё я невоспитанная дочь, за которую ей теперь стыдно перед всеми.

Обиженно проигнорировав вопрос, спрыгиваю на пол. Задеваю собой всё ещё стоящего рядом Мирона. Наши тела соприкасаются слишком тесно, что я даже сквозь прохладу промокшей ткани почувствовала тепло его крепкого торса. А в районе талии продолжила ощущать тяжесть широкой ладони, которая нахально стискивает и не отпускает.

– Пусти! – произношу почти шепотом, едва шевеля пересохшими губами.

И Власов, будто придя в себя, отступает от меня на несколько шагов назад. Но не отводит прожигающего взгляда, переполненного триумфом.

Разворачиваюсь. Как в замедленной съёмке иду на выход. Втягиваю голову в плечи, проходя мимо мамы, грозно занявшей часть дверного проёма.

Меня трясёт от предчувствия скандала и маминых нотаций. Но больше всего жалит тело то, что Мирону в очередной раз всё сойдёт с рук. Но наябедничать на него я себе не позволяю.

Что-то останавливает меня, и даже злость на выходки Мирона запрещает мне рассказывать маме все подробности.

Почти бегом поднимаюсь по лестнице. Слышу, как за мной направляется мама, но шаг не сбавляю. Вбегаю в комнату. Дверь не захлопываю, хоть и горю неистовым желанием поступить именно так. Знаю, что мама не отступится и перед сном прочитает лекцию.

– Что это было? – бросает мне в спину, сразу же закрывая дверь. Словно не хочет иметь свидетелей своей воспитательной работы. – Разве так мы с отцом тебя воспитывали?

Всегда так! Применяет запрещенный прием, всякий раз упоминает отца, чтобы воззвать к моей совести.