Своими глазами. Часть 1

Часть 3. Чужой среди своих.

Глава 1. Свои.

Битва за Смоленск резко контрастировала с июньской катастрофой Красной Армии в Белоруссии. Если за первые две недели войны группа армий «Центр» продвинулась на 500—600 км, то за последующие два месяца — лишь на 150— 200 км. Это лишний раз продемонстрировало, что окружить и уничтожить основные силы Красной Армии западнее Днеп­ра в соответствии с планом «Барбаросса» немцам не удалось. Планы германского командования изменились. Ему при­шлось отказаться от быстрого захвата Москвы и искать но­вые решения.
(Из книги Н.Шефова. "Битвы России")

Коснувшись шасси взлетной грунтовки, "Юнкерс-52" побежал по ней, подпрыгивая на мелких рытвинах, оставшихся от предыдущей бомбежки. Аэродром был фронтовым, а его взлетно-посадочная полоса соответственно - временной. А это вам совсем не привычная бетонка постоянного аэродрома. Как в песне поется, "мы, друзья - перелетные птицы…" Фронтовой аэродром на то и фронтовым называется, что его личный состав постоянно перебазируется с места на место и настоящую качественную ВПП там строить незачем, поскольку его личный состав «сегодня здесь, а завтра - там". Впрочем, для такой машины как военно-транспортный "Юнкерс-52" грунтовая взлетно-посадочная полоса не представляет никакой трудности. Вот только длина ее была маловата. Я конечно не летчик, но на мой не профессиональный взгляд - для "Чаек" или тех же "Ишачков" - вполне достаточно, а вот для бомбовозов или транспортников ее может не хватить. Словно в подтверждение моих слов, рядом садиться встретивший нас на подлете к аэродрому "И-15 бис". Спасибо, братец, что поверил покачиванию крыльями немецкого транспортника и не прошил нас очередью из своего "максима".

Стрельников вкупе с немецким пилотом мастерски посадили машину: как они по карте сумели выйти к аэродрому на необходимой дистанции от ВПП, как смогли точно сориентировать машину точно по центру полосы - ума не приложу, да и ни к чему мне это. Главное, что, попрыгав на неровностях поверхности, детище Хьюго Юнкерса наконец благополучно замерло на месте, устало помахав небу своими тремя пропеллерами. Если верить немецкой карте, приземлились мы где-то в окрестностях Смоленска, на полевом аэродроме у деревни с веселым названием Козлы.

Впрочем, в открытой двери никаких парнокопытных я не заметил. Зато прямо в лицо мне уставились стволы полдюжины карабинов и автоматов. С прибытием на родную землю, блин!
Немецкий летчик, сунувшийся было по привычке опустить трап, замер как вкопанный. Пришлось проделать это самому и первым же покинуть борт. Ко мне подошел коренастый старший лейтенант с малиновыми петлицами на гимнастерке, слегка отстранив начальника караула - белобрысого и веснушчатого "летуна"- "летеху", также бдительно целившегося в меня из нагана. Везет мне в последнее время на "особистов", однако!
- Сдать оружие! Кто такие?

Выполняю пожелания в порядке очереди. Спокойно расстегиваю кобуру "вальтера" -жаль если не вернут - хорошая машинка, достаю из-за пояса проверенный "ТТ". Подаю оружие аккуратно: рукоятками вперед. А то вдруг товарищи нервные окажутся: мне лишние дырки в теле ни к чему. После того как весь мой "арсенал" перекочевал в руки "старлея", обстоятельно отвечаю на его вопрос:
- На борту - пять человек. Трое - окруженцы, угнавшие вражеский самолет. Двое немцев: один летчик, а второй - инженер, сотрудник секретного научного учреждения фашистов.

"Особист" выслушал мое объяснение без особого интереса. Это и понятно: мы прилетели из-за линии фронта, на немецком самолете. А врать, как известно, не мешки таскать. Зато руки одного из караульных, словно по клавишам рояля, пробегают по моей фигуре: сверху и донизу. Как говорится, доверяй, но проверяй! А мне пока никто доверять не обязан, хоть я и вражеский аэроплан угнал. Так что, второй вопрос "старлея" тоже вполне ожидаем:
- Документы?
Протягиваю свою красноармейскую книжку. Старший лейтенант внимательно просматривает ее и задает третий вопрос, который мне уже совсем не нравится:
- Дезертир?
Отвечаю максимально спокойно, понимая, что для демонстрации собственных амбиций время еще не пришло:
- Я демобилизован по ранению. Война застала меня в пути. Случайно встретился с окруженцами под Пинском. Один из них - капитан Смирнов - также находится на борту этого самолета.

Старший лейтенант кивает, но не мне, а стоящему сбоку караульному. Тот толчком ружейного ствола в спину указывает мне место в стороне от "особиста". Сам же "старлей" выкрикивает в открытую дверь:
- Выходи следующий!

Процедура приема моих спутников ничем не отличается от только что пережитой мною. Немцев правда не спрашивают, а лишь обыскивают. Затем их уводят в одну сторону, а нас - в другую. В другую - это в небольшое помещение с зарешеченными окнами, где судя по всему располагается местная "губа".

У стены довольно большой комнаты примостились деревянные нары: не привычные - откидные, а установленные на двух чурбанах и покрытые соломенным матрацем. Не "Хилтон", конечно, но ведро -"параша" в углу имелось. Так как желавших опуститься на это отхожее приспособление не нашлось, мы втроем уселись на деревянные нары, жалобно затрещавшие под нашим суммарным весом. Ничего, должны выдержать. В конце концов, мы не заказывали здесь однокомнатный номер, да и держать нас тут долго не будут. Как, впрочем, и кормить похоже не собираются, что очень жаль. С вечера мы, не евши и не спавши. Страх, пережитый за минувший день вызвал приступ такого сильного голода, что кажется кишки в животе друг другу кукиши показывают. А еще очень хочется спать и незаметно для самого себя я проваливаюсь в тяжелый беспокойный сон. Последний всплеск утомленного сознания отражает факт того, что мои товарищи дружно следуют моему примеру и мы засыпаем, прислонившись спинами к холодной стене.

Впрочем, в программу нашего пребывания на "козлином" аэродроме сон явно не входит, потому что очень скоро бесцеремонная рука караульного немилосердно тормошит меня, а громкий голос дополняет процедуру пробуждения:
- Полуянов, подъем! На допрос!
Невежливо, однако, заставлять людей ждать, особенно если эти люди из особого отдела. Пошатываясь спросонья бреду на выход. Там меня уже дожидается мордастый ефрейтор - тоже обладатель малиновых петлиц. Услужливая память с готовностью рисует мне образ покойного "заплечных дел мастера" Хайбибулина. Ладно, поглядим на местный застенок кровавой "гэбни".

На удивление ничего "застенок" выглядит вполне благопристойно. Письменный стол, за которым сидит уже знакомый мне "старлей" и выкрашенный белой масляной краской подоконник, на котором разместился полный черноволосый человек в гимнастерке в петлицах которой поблескивают по три "шпалы", а на рукавах - комиссарские звезды с серпом и молотом. С портрета над головой "особиста" на меня взирает сам "вождь всех времен и народов", в полувоенном френче и с привычными черными усами. Умели же раньше художники писать картины сильных мира сего: куда ни стань - кажется, будто пронзительный взгляд "отца народов" смотрит прямо на тебя. Захочешь - не укроешься.

Напротив стола - цивильный деревянный стул, именно стул, а не табуретка, которую так удобно неожиданно вышибать из под расслабленного зада допрашиваемого. Отослав конвойного, "особист", на правах хозяина кабинета, кивает мне на стул и говорит спокойным, даже миролюбивым тоном:
- Садитесь.