Свора: Карманный Варвар

Глава 1. Варя: Возвращение

— Смотри куда прёшь!

Голос глухой, придавленный шлемом, низкий настолько, что я сначала чувствую его физически, и только потом разбираю слова. Я стою посреди дороги с пакетом в руке и смотрю на чёрно-синий мотоцикл, который замер в полуметре от моего левого колена, и на человека верхом, который сжимает руль так, что перчатки скрипят, и я понимаю, что он прав, абсолютно прав, потому что зебра осталась метрах в двадцати позади, а я полезла напрямик через дорогу.

— Прости, — говорю я и поднимаю ладони вверх, потому что парень явно злится, это видно по развороту плеч, по тому, как он подался вперёд над баком, хотя лица за тонированным визором не разглядеть. — Моя вина. Полностью. Целиком. По сторонам не смотрю, с детства проблема, меня лечить надо.

Он выдыхает, долго и шумно, так что слышно даже сквозь шлем, и чуть откидывается назад, и хватка на руле ослабевает. Не прощает, но перестает кипеть. Парень здоровый, широкий в плечах и длинный, и ноги, упирающиеся в асфальт по обе стороны от мотоцикла, длинные тоже, и ботинки тяжёлые, и всё это складывается в человека, который мог бы наорать всерьёз, но вместо этого молчит.

— Редкий вид, — говорит он наконец, негромко и устало. — Пешеход, признающий вину.

— Не злись, — говорю я и улыбаюсь, потому что не могу иначе, потому что воздух пахнет тёплым асфальтом и листвой, и небо такое синее, что больно, и я почти дома, и ничто на свете сейчас не сможет испортить мне настроение, даже собственная глупость, даже злой байкер. — Смотри какая погода! Нельзя злиться в такую погоду, это просто физически невозможно.

Он чуть подаётся вперёд, и визор направлен на моё лицо, и я не знаю, что он там видит, но смотрит он долго, дольше, чем прилично. Я пользуюсь паузой, чтобы обойти мотоцикл спереди, и провожу пальцами по воздуху рядом с баком, не касаясь.

— Классный байк. Мне нравится цвет, мой любимый.

Тишина. Не та, в которой подбирают слова. Другая. Я вижу, как его пальцы на руле сжимаются, и плечи, которые только что опустились, поднимаются снова, и всё его тело, большое и расслабившееся на секунду, застывает в положении, которое я не могу прочитать, потому что его лица не видно, а по спине и рукам понятно только одно — он перестал дышать.

Пауза длится долго. Слишком долго для разговора двух незнакомых людей на дороге.

— Осторожнее на переходах, — говорит он, и голос совсем другой, голый и тихий, даже потрясенный, и я не понимаю, что произошло, что изменилось за те три секунды между «редким видом» и этим, но что-то изменилось, и он газует резко, слишком резко, так что переднее колесо чуть отрывается от асфальта, и уезжает, не оглядываясь.

Или оглядываясь. Шлем повёрнут в мою сторону, когда мотоцикл заворачивает за угол.

Странный.

Я перекидываю пакет из руки в руку и иду дальше, и в наушнике играет что-то, от чего ноги сами делают лишний шаг вбок, а потом обратно, и я знаю, что со стороны это выглядит как лёгкое безумие, но мне плевать, потому что этот район, и этот двор, и этот поворот за угол, где забор исписан граффити и растёт кривой клён, который всегда был кривым, — я узнаю всё, и всё узнаёт меня, я чувствую это кожей, костями, подошвами сквозь тонкие кеды.

Я вижу свой дом.

Четырёхэтажный, светлый, с закрытым внутренним двором и кодовым замком, который я помнила наощупь шесть лет. Один-четыре-семь-два. Стеклянная дверь открывается бесшумно, как и раньше, и пахнет так же, и светильник такой же, и лифт изнутри выглядит так же, как я помню, и я глупо хихикаю, когда он трогается.

Возле моей двери на третьем этаже стоят коробки, четыре штуки, с наклейками доставки и моей фамилией, которую я писала собственной рукой. Карманова В. Я прижимаю ладонь к двери, прежде чем вставить ключ, и мне хочется сказать «привет», поэтому я говорю «привет» вслух и поворачиваю замок.

Квартира открывается навстречу, и я вхожу.

Она маленькая. Она всегда была маленькая, однокомнатная, с узким коридором и кухней, в которой двум людям приходится согласовывать маршруты. Раньше она казалась больше, потому что я была меньше, и потому что мама заполняла любое пространство так, что его размер переставал иметь значение.

Сейчас квартира пустая. Кухонные шкафы на месте, плита, холодильник на месте, а всё остальное жильцы, которые снимали квартиру до меня, забрали с собой. Ни стола, ни стульев, ни кровати. На полу в комнате лежит матрас, который я попросила оставить, и больше ничего, и комната без мебели кажется огромной и гулкой, и мой шаг отдаётся в ней эхом, и на секунду я застываю посреди этого пустого пространства, и тишина такая плотная, что гудение холодильника на кухне кажется оглушительным.

Я стою и слушаю, как гудит чужой холодильник в пустой квартире, и где-то под рёбрами шевелится холодное, знакомое чувство, то, что я научилась распознавать в интернате и давить раньше, чем оно успевает развернуться. Одиночество. Я одна. Без мебели и без единого человека, который знает, что я здесь. Восемнадцать лет, пустая комната и матрас на полу.

Я вдыхаю, и вместо паники нахожу запах. Прошло много лет, четверо жильцов сменилось, но под слоем чужого быта есть что-то, что не выветривается. Сами стены. Это мой дом. Моя квартира, моё имя в документах, и никакой отец, никакой интернат, никакой комендант с ключами от всех дверей не сможет вытащить меня отсюда, потому что мне восемнадцать, и замок мой, и ключ мой, и даже этот матрас, ободранный и продавленный — мой.

Я включаю колонку, ставлю её на подоконник, и музыка заполняет пустую комнату целиком, отскакивает от голых стен и возвращается громче, чем должна быть, и мне это нравится, и я прибавляю ещё. Стаскиваю кеды, бросаю их в угол и пританцовывая иду за коробками.

Четыре коробки — это всё, что у меня есть, не считая рюкзака и пакета с едой. Одежда, книги, пара кружек, постельное бельё, гитара бережно упакованная в твердый картон, чехол и пупырчатую пленку, и мамин шарф, синий, который я разворачиваю первым и вешаю на ручку балконной двери, чтобы он был на виду. Я заношу коробки по одной, и каждый раз чувство приятнее: мои вещи здесь, я здесь, я дома, я вернулась.