Святая сталь

Глава первая. Тридентский вопрос

В Переделкино Горин когда-то уже бывал. Лет двадцать назад, ещё в другой жизни — на похоронах писателя, чьё имя он теперь вспоминал с трудом. Тогда тоже шёл дождь, и тогда тоже пахло мокрой сосной и чужой печалью. Он помнил, как стоял у могилы и думал о том, что совершенно не знал покойного, хотя числился его приятелем лет десять.

Из машины Горин вышел у деревянных ворот с облупившейся зелёной краской. За воротами — короткая дорожка, мокрый гравий, два фонаря по бокам. Дорожка вела к двухэтажному дому с верандой, послевоенной постройки. На крыльцо поднялся осторожно, левое колено в сырую погоду напоминало о себе. На верхней ступеньке остановился, слушая капель с карниза.

Внутри, в большой комнате с низким потолком и запахом старой мебели, уже сидел отец Серафим. Сидел с телефоном, который убрал слишком быстро, когда Горин вошёл. Жест не укрылся, но Горин сделал вид, что не заметил.

— Давно? — спросил Горин.

— Минут двадцать. — Серафим едва заметно пожал плечами. Ему не было сорока, сидел он прямо, без демонстрации этой прямоты.

У стены сидел ещё один мужчина. Горин его не знал.

Тёмно-синий костюм, немного тесный в плечах. Руки на коленях. Он смотрел на дальнюю стену — туда, где не было ничего, кроме светлого прямоугольника от снятой картины.

За окном в темноте шел дождь шёл. Упрямо, и без намерения заканчиваться.

Хозяин дома вошёл в двадцать два семнадцать, невысокий, чуть за шестьдесят, с усталостью не в жестах и не в голосе, а где-то около глаз. Кивнул Серафиму, Горину. Задержал взгляд на человеке у стены, чуть дольше, чем на остальных.

— Константин Юрьевич, — сказал он. Не как приветствие — как подтверждение.

Тот кивнул. Ничего больше.

Хозяин дома прошёл к столу и сел во главе. Только после этого присели за стол, остальные. Серафим — напротив. Горин — сбоку, ближе к окну. Константин Юрьевич не двинулся с места, он остался сидеть у стены, только чуть развернул стул, чтобы видеть всех.

Хозяин дома обвел всех присутствующих взглядом.

— Я попрошу, — сказал он, — чтобы мы сегодня говорили прямо, без «синодальной» витиеватости, по существу.

Никто ничего не ответил.

— Владислав Николаевич.

Горин открыл папку. Три листа. Он мог бы рассказать без них, но бумага в руках помогает — это он знал из прежней жизни.

— Украина, — сказал он. — Константинополь начал наступление не вчера. В две тысячи восемнадцатом году был выдан Томос, акт о признании независимости Православной церкви Украины. Это был первый удар, но необратимый. — Горин перевернул лист. — После этого началось давление уже государственное. К прошлому году под реальным управлением нашей патриархии оставалось около трёх тысяч приходов. Было двенадцать.

Он сделал небольшую паузу и продолжил.

— Прибалтика. — Горин перевёл взгляд на следующий лист. — В Латвии парламент в двадцать втором году проголосовал за то, чтобы церковь стала полностью независимой от Москвы. Мы пытались оспорить через суд, но проиграли. Рижская митрополия теперь существует сама по себе, медленно разворачивается в сторону Константинополя. В Эстонии ситуация другая, но не лучше, там с девяносто шестого года работают две параллельные православные структуры, наша и Константинопольская. В Молдавии, отдельная история. Бессарабская митрополия Румынского патриархата претендует на те же приходы, что и мы. Исторически Молдавия была частью нашей канонической территории, но Румыния давит, Европа смотрит сквозь пальцы. Если Молдавия вступит в Евросоюз, а она к этому идёт, румынская церковь получит все правовые преференции как структура страны-члена ЕС. Нас не запретят. Просто создадут среду, в которой мы будем медленно становиться ненужными. — Горин закрыл папку. — Это хуже запрета. Запрет делает из тебя мученика. Нерелевантность — просто стирает.

В комнате стало слышно, как Константин Юрьевич достал из нагрудного кармана маленький блокнот, что-то записав, убрал обратно. Никто ничего не спросил.

— Серафим. — негромко сказал хозяин дома.

— Был проведён закрытый социологический опрос. Достаточно широкий, чтобы цифрам можно было верить. — Серафим взял со стола карандаш, покрутил в пальцах, положил обратно. — Семьдесят два процента граждан называют себя православными. Красивая цифра. Мы её любим цитировать.

— Но, — сказал хозяин дома.

— На вопрос «как часто вы посещаете богослужения» еженедельно отвечают шесть процентов. Ещё восемь, раз в месяц или по большим праздникам. Остальные — по случаю. Крещение, отпевание, Пасха. — Серафим смотрел не на хозяина дома, а куда-то в сторону, мимо всех. — Среди молодёжи от восемнадцати до двадцати четырёх православными называют себя сорок четыре процента. Не семьдесят два — сорок четыре, и эта цифра падает каждые пять лет. Это значит, что при сохранении такой тенденции, через двадцать лет общая цифра упадёт сама по себе. Без какого-либо внешнего воздействия. Просто, потому что одно поколение стареет, а следующее...

Он не закончил. Просто замолчал.

Хозяин дома не торопил. Ждал.

— Причины, — продолжил Серафим, — Их несколько, одна из них, доверие… доверие к церкви как к институту, оно составляет всего тридцать восемь процентов. И это не потому, что люди такие безбожники, а потому что они видят одно, а слышат другое, и делают выводы. Священник на «Мерседесе» говорит о смирении. Епархия строит резиденцию за сотню миллионов, на деньги, которые жертвовали на восстановление сгоревшего прихода, это попадает в интернет с документами и со сметами. — Серафим помолчал. — Один скандал можно пережить. Десять — уже система.