Святой

1.

Осенний дождь в Нортвуде всегда казался Лорен личным оскорблением. Он не был освежающим или меланхоличным — он был липким, холодным и настойчивым, как взгляд, который не хочется встречать. Стекла ее «Мазды» запотели изнутри, и она сидела на парковке у ресторана «Лукреция», позволяя себе последние пять минут тишины перед тем, как войти в клетку.

Ей было двадцать шесть, но сейчас, глядя на свое отражение в зеркале заднего вида, она чувствовала себя на сорок. Под глазами залегла тень — следствие двенадцатичасовой смены в отделении экстренной хирургии и последовавшей за ней бессонной ночи. Она видела сегодня то, что нормальный человек не должен видеть за всю жизнь: осколки чужих судеб, кровь, которая была слишком густой для слез, и страх в глазах пациентов, когда они узнавали, какая больница их принимает.

Больница Святого Кристофера стояла на земле, принадлежащей семье Винченци. Формально — благотворительный грант, налоговые льготы. На деле — просто еще одна клетка, в которой Лорен была подопытным, старающимся не показывать, что она мечтает о побеге.

Она выключила двигатель. Тишина оглушила.

Лорен провела рукой по волосам — темно-каштановым, собранным в низкий, строгий пучок. Она никогда не позволяла себе небрежности, когда знала, что увидит его. В этом была ее маленькая, жалкая гордость: пусть он не дал ей кольцо, пусть держит на привязи, но Лорен будет выглядеть так, будто у нее есть выбор.

Выбор.

Она горько усмехнулась собственным мыслям, открывая дверцу. Каблуки цокнули по мокрому асфальту, и она на мгновение замерла, глядя на черный фасад «Лукреции». Ресторан был одним из тех мест, куда обычные люди не попадали просто так. Здесь подавали трюфель на золотых тарелках и слушали джаз в исполнении музыкантов, которых выписывали из Европы. Но главным было не это. Главным было то, что «Лукреция» принадлежала старшему брату Андриана, Марко, и служила своеобразной приемной для дел семьи.

Внутри пахло деньгами и дорогим табаком. Лорен прошла мимо хостес, которая даже не попросила ее подождать — здесь Лорен знали. Знали как девушку Андриана, как ту, кого нельзя трогать, но и уважать не обязательно.

Они сидели в дальнем углу, за бархатной портьерой, скрывающей отдельный кабинет. Большой стол из темного дерева, низкий свет, бутылка «Сассанкайя», которая стоит больше, чем ее месячная зарплата.

Андриан поднял голову, когда она вошла. В тридцать лет он был похож на римского патриция, которому никогда не приходилось воевать за свое место под солнцем — оно было дано ему по праву рождения. Темные волосы, идеально уложенные, скулы, которые могли бы резать хлеб, и глаза цвета виски. Красивое, надменное лицо человека, который привык, что мир подстраивается под него.

— Ты опоздала, — сказал он, даже не вставая. Его голос был низким, спокойным, без тени беспокойства. В нем звучала констатация факта, за которую обычно следовало наказание.

Лорен положила сумку на соседний стул и села напротив. Она знала этот ритуал. Он ждал извинений.

— Смена затянулась. Травма с повреждением печени, — ответила она ровно, встречая его взгляд. Три года назад она бы добавила «прости». Теперь она просто констатировала причину, зная, что для него это не оправдание.

Андриан налил себе вина, не предложив ей. Это была мелочь, тысячи таких мелочей за три года, но именно из них, как из осколков разбитой вазы, состояла сейчас их жизнь.

— Ты могла бы не работать вообще, — сказал он, делая глоток. — Я говорил тебе.

— Я люблю свою работу.

— Ты любишь играть в бедность, — поправил он, и уголок его губ дернулся в чем-то, что должно было изображать улыбку. — Это не одно и то же, Лорен.

Она промолчала. Спорить об этом было бесполезно. Андриан Винченци вырос в мире, где все имело цену, а призвание было роскошью, которую могли позволить себе только женщины из его семьи — но только в качестве хобби. Работать ради денег? Оскорбительно. Работать ради смысла? Бессмысленно.

Официант — бесшумный, вышколенный — появился рядом с ней, и Лорен заказала просто воду. Аппетита не было. Внутри все сжалось в тугой узел, как перед операцией, когда ты знаешь, что пациент может не проснуться, но должна делать вид, что уверена в успехе.

Они говорили о пустяках. О поездке в Милан, которую Андриан отложил в третий раз. О его племяннике, юном Луке, который разбил машину отца. О том, что тетя Розалия ждет всех на воскресный ужин.

Воскресный ужин. Лорен каждый раз чувствовала себя экспонатом на этих ужинах. Женщины семьи Винченци — в черном, с золотыми крестами на шеях — смотрели на нее с вежливым недоумением, как на кошку, которую принес в дом сын. Три года, и они так и не приняли ее. Потому что Андриан не сделал ее своей официально. А без этого в их мире она была никем. Не любовница, не невеста, не жена. Просто… женщина, которая ждет.

— Что с тобой сегодня? — внезапно спросил Андриан, отвлекая ее от мыслей. Он откинулся на спинку стула, изучая ее с тем холодным любопытством, которое она когда-то принимала за глубину. — Ты как будто не здесь.

— Я здесь, — ответила Лорен слишком быстро. — Просто устала.

— Ты всегда устала. — Он поставил бокал и наклонился вперед, сокращая расстояние. Его пальцы, длинные и сильные, накрыли ее руку на столе. Кожа к коже. — Я даю тебе все, что может пожелать женщина. Дом, машину, карты без лимитов. Я ни в чем тебе не отказываю. Чего еще ты хочешь?

«Свободы», — хотела сказать она. «Кольца», — прошептал внутренний голос, который она ненавидела за слабость. «Чтобы ты перестал смотреть на меня как на вещь, которую купил, но еще не распаковал».

— Ничего, — сказала она вслух, опуская взгляд. Ее рука под его ладонью казалась чужой, затекшей.

Андриан удовлетворенно кивнул, словно получил подтверждение своим словам. Он откинулся назад, отпуская ее, и Лорен пришлось сделать усилие, чтобы не убрать руку под стол.

— Кстати, — его тон изменился, стал чуть более непринужденным, почти небрежным. — Завтра вечером ужин у отца. Не в том составе, что обычно. Будут некоторые… партнеры.