Святой грешник. Запретная любовь попаданца

Глава 1

Последняя свеча в бронзовом шандале догорала, истекая мутным воском, похожим на застывшие слезы. В комнате пахло остывшей золой и лавандой, которой горничные перекладывали белье, но даже этот запах не мог перебить сырость, ползущую от каменных стен. Осень в этом году выдалась ранней и злой, пробирающей до костей, даже если ты сидишь в бархатном кресле самого богатого дома в округе.

Я снова уколола палец.

Крошечная капля крови, яркая, как рубин на перстне архиепископа, набухла на подушечке и сорвалась вниз, расплываясь темным пятном на белоснежной вышивке. Пяльцы с треском упали на колени. Я смотрела на испорченную ткань — шелк, который стоил дороже, чем годовое жалованье моего конюха, — и не чувствовала ничего, кроме тупой, звенящей пустоты.

— Терпение, Элинор, — прошептала я сама себе, копируя интонации покойной матушки. — Добродетельная жена есть сосуд терпения. Она ждет, она молчит, она хранит очаг.

Слова привычно царапнули горло, но не принесли облегчения. Сегодня они звучали не как молитва, а как приговор.

На каминной полке тяжелые напольные часы с золоченым маятником отбивали секунды. Тик-так. Тик-так. Каждый удар был похож на падение камня в глубокий колодец. Три часа ночи. Или уже четыре? Темнота за окном была плотной, непроглядной, словно кто-то замазал стекла чернилами. Дом спал. Спали слуги в людской, спали кухонные мальчишки у теплых печей, спали даже дворовые псы. Не спала только я. Хозяйка этого поместья. Законная супруга лорда Роланда.

Я зябко повела плечами, плотнее запахивая домашнее платье из тяжелой шерсти. Камин давно погас, оставив после себя лишь горстку серых углей, подернутых пеплом. Звать служанку, чтобы раздуть огонь, было нельзя. Роланд ненавидел, когда прислуга видит, что я жду его до рассвета. «Не унижай меня своей собачьей преданностью на людях», — говорил он, кривя красивые губы. Поэтому я мерзла. Сидела в ледяной тишине, выпрямив спину до хруста в позвоночнике, и ждала.

Где-то внизу, в огромном пустом холле, хлопнула тяжелая дубовая дверь.

Звук был резким, чужеродным, как выстрел. Я вздрогнула всем телом, хотя ждала этого момента последние пять часов. Сердце, до этого бившееся ровно и глухо, вдруг сорвалось в галоп, ударяясь о ребра. Вернулся.

Я прислушалась. Тяжелые сапоги грохотали по каменным ступеням лестницы. Шаг был неровным, сбивающимся. Он оступался, шаркал, потом снова тяжело наступал на пятку. Человек, который шел к моей спальне, не скрывался. Ему было плевать, разбудит ли он дом, напугает ли жену. Он был хозяином.

Я встала, быстрым движением спрятала испорченную вышивку в корзину для рукоделия и одернула складки платья. Подошла к зеркалу, висящему в простенке. Из глубины амальгамы на меня смотрела бледная тень: темные волосы, убранные в строгую косу, глаза, провалившиеся от усталости, плотно сжатые губы. Никакой красоты, только серость и страх.

— Улыбнись, — приказала я отражению. — Ты рада мужу. Ты должна быть рада.

Губы дернулись в жалкой гримасе.

Дверь распахнулась без стука, ударившись ручкой о стену. Сквозняк ворвался в комнату, заставив пламя свечи заметаться, отбрасывая на стены уродливые, пляшущие тени.

Лорд Роланд стоял на пороге.

Он был красив той порочной, тяжелой красотой, от которой у юных девиц перехватывает дыхание, а у опытных женщин холодеет внутри. Высокий, широкоплечий, с гривой светлых волос, сейчас растрепанных ветром и ночными похождениями. Его дорогой бархатный камзол цвета бургундского вина был расстегнут почти до пупа, открывая тонкую, пропитанную потом сорочку. Шейный платок сбился набок.

Он опирался плечом о косяк, пытаясь сохранить равновесие, и мутным взглядом шарил по комнате, пока не нашел меня.

— А, — выдохнул он, и в этом звуке было столько презрения, что мне захотелось закрыться руками. — Не спишь. Конечно. Сидишь тут, как сова на ветке.

Он оттолкнулся от косяка и шагнул внутрь. С каждым его шагом комната наполнялась запахами. Сначала до меня долетел тяжелый, кислый дух перебродившего вина — того самого, крепкого и дешевого, которое подают в игорных домах на окраине. К нему примешивался запах табачного дыма, сырой кожи и конского пота.

Но когда он подошел ближе, чтобы бросить на кресло перчатки, меня накрыло другой волной.

Сладкой. Приторной. Тошнотворной.

Запах дешевой розовой воды. Вульгарный аромат, которым поливают себя женщины, продающие любовь за пару медяков в переулках Нижнего города. Или вдовы разорившихся купцов, пытающиеся казаться моложе. Этот запах въелся в бархат его камзола, пропитал волосы, остался на коже. Он был таким густым, что казалось, его можно потрогать.

К горлу подступил ком. Я знала этот запах. Роланд приносил его домой уже третий раз за месяц.

— Доброй ночи, милорд, — мой голос прозвучал сухо, безжизненно, словно шелест сухой листвы. — Я велела оставить вам ужин в малой столовой, но он, должно быть, уже остыл. Приказать подогреть?

Роланд остановился посреди комнаты, покачиваясь с пятки на носок. Его голубые глаза, обычно ясные и холодные, сейчас были налиты кровью. Он смотрел на меня, как смотрят на застарелое пятно на стене — с раздражением и брезгливостью.

— Ужин? — он усмехнулся, и эта усмешка исказила его лицо. — Думаешь, я голоден до твоей пресной стряпни? Я сыт, Элинор. Сыт по горло.

Он шагнул ко мне, и я, повинуясь годами вбитому рефлексу, протянула руку, чтобы помочь ему снять тяжелый камзол. Это был ритуал. Жена встречает мужа, жена облегчает его ношу.

Мои пальцы коснулись бархата на его плечах. Ткань была влажной от ночной сырости. Я начала стягивать рукав, стараясь не дышать, чтобы не чувствовать этот удушающий розовый смрад, но Роланд вдруг дернулся, вырываясь.

— Оставь! — рявкнул он. — У тебя руки ледяные, как у покойницы. Ты можешь хоть иногда быть живой? Хоть иногда дать мне тепла, а не этот могильный холод?

Я отступила на шаг, прижимая руки к груди. Тепло? Он требовал от меня тепла, явившись под утро, пропитанный чужими духами и вином?