Святость над пропастью

XX глава

XX глава
"Вторая мировая война закончилась через шесть лет и один день после вторжения Германии в Польшу первого сентября 1939 года. Стремительно продвинувшись по территории всей Европы в первые три года войны, измотанные войска стран гитлеровской коалиции были вынуждены обороняться после того, как советская Красная армия дала им отпор в ожесточенной битве под Сталинградом, которая продолжалась с августа 1942 года по февраль 1943 года.
Когда советские войска начали наступление на Восточном фронте, западные союзники захватили Сицилию и южную Италию, приведшего к падению Бенито Муссолини в июле 1943 года. Затем союзники открыли Западный фронт, осуществив высадку десанта в Нормандии 6 июля 1944 года. Гитлеру пришлось вести войну на два фронта в условиях истощения ресурсов, и его положение становилось все более отчаянным.
Наступление Красной армии на Берлин началось 16 апреля. В столицу стянулась почти миллионная армия, было завезено немало танков и военных самолетов. Но советским бойцам не было равных в ведении боевых действий в условиях города: они не шли в наступление по улицам - они все простреливались пулеметами, занимали дом за домом. Натиск был сильным, яростным, немцы осознали, что им не удержать столицы, и тогда начальник генштаба Ганс Кребс вышел на переговоры, передал противнику письменное соглашение с подписью Геббельса и Бормана, в коем говорилось, что Гитлер покончил с собой, а немецкая сторона просит о перемирии.
30 апреля вечером артиллерийский полк под командованием Владимира Макова первым добрался до крыши Рейхстага и сумел установить на ней полотно; в три часа ночи сержант Михаил Егоров водрузил флаг номер пять - как знамя Победы. В этот же день сложили оружие больше 70 тысяч солдат. Взяв Берлин, советская армия не допустила дальнейшего разрушения культурных центров и исторических памятников, и более того, 20 апреля была издана директива, запрещающая красноармейцам заниматься самоуправством как по отношению к местным жителям, так и к пленным. Вопреки всему, немцам должны были оказывать необходимую медицинскую помощь - для этого возвели три госпиталя, а на улицах Берлина появились полевые кухни, в которых кормили немцев и пленников; на стенах и тут и там оставлялись надписи, написанные мелом советских воинов, гласивших: "Гитлеры приходят и уходят, а народ - остается".
Немцы были крайне удивлены происходящим. Лишь случай, произошедший в конце мая, заставил на время встревожиться столице. А дело было так: один советский воин проводил обход города, как вдруг откуда-то раздались выстрелы - стреляли именно в него. Для выяснения данного обстоятельства пришлось забрать на допрос жителей того дома, откуда произвели выстрелы. Боясь потерять расположение Красной Армии, ввергнув тем самым Берлин в пучину новых несчастий и голода, немцы толпами стекались к зданию комендатуры с просьбой демонстративно расстрелять виновных, но не лишать невинных граждан продовольственной поддержки. Советская сторона вышла к толпе собравшихся испуганных горожан и заявила, что ей нет надобности вести войну с мирным населением, а потому расстрела не будет. И немцы, что в страхе ожидали прихода Красной Армии, боясь отмщения и расправы за миллионы загубленных жизней,осознали, что им более ничего не угрожает, а женщины с улыбками на устах воздавали хвалу советским воинам".

Отец Дионисий потерял счет времени: он не знал, что за окном - лето или осень, ибо все дни протекали одинаково, и в судьбе его таилась гнетущая неопределенность. Инспектор, занятый важными делами по долгу службы, редко вызывал его к себе, бывало, по несколько дней, а то и недель, тогда святой отец тосковал в одиночестве, измеряя раз за разом небольшую, ставшую его домом-убежищем, камеру. Он окидывал взором темные стены, вскидывал голову и подолгу глядел в высокое решетчатое окно под самим потолком - в нем проглядывало голубое небо и больше ничего. Иногда яркие, теплые лучи солнца озаряли серый пол, и в их отблесках кружились-танцевали миллиарды крупиц пыли, Дионисий протягивал к ним руку, взмахом гонял их на свету - то была его новая странная игра - без цели, без победы и поражения.
Раз в неделю его как и остальных узников под конвоем водили в душ, ему разрешали мыться дольше остальных, святой отец, пользуясь столь приятной возможностью, многие минуты стоял под теплой струей воды, до красноты, чуть ли не сдирая кожу, терся старой щеткой, смывал неистово с себя скопившуюся за неделю грязь и пот, чтобы потом на чистое влажное тело надеть старую грязную одежду и вернуться в маленькую каморку. Дабы не сойти с ума, не поддаться отчаянию, отец Дионисий молился, иной раз по полночи выстаивая молитву на коленях; он повторял в тишине слова священного песнопения - на латинском языке, которые перевел самолично из текстов, найденных в старинных армянских монастырях в Ливане, архиепископ Жозеф Теодорович одобрил его труды, приблизил после к себе и духовенство впервые узнало о ранее неизвестном в широких кругах отце Дионисии, некогда взявшего при постриги имя Роман.
Единственная надежда на счастливый исход дела то рождалась в его душе, то отступала в глубины сердечных переживаний, давая волю невыплаканным слезам по бесцеремонно отнятой свободе. Каждый день, пробуждаясь ото сна и вечерами укладываясь почивать, Дионисий задавался вопросом: кто, как и для чего навел на него напраслину, так подло ни за что оболгав в деяниях, которых он не совершал и даже не думал их осуществлять? Разве мог он быть предателем тогда, когда все хорошо складывалось и вот-вот митра архиепископа должна была водрузиться на его чело? В памяти всплыли члены высшего духовенства: многим из них он приходился не по нраву, гложила их черная неприятная зависть еще с тех пор, как отец Жозеф многословно намекнул на собрании Синода, что желает выбрать преемником своим отца Дионисия, коего уважал и всецело доверял. Дионисий, по природе своей тихий, немного робкий и замкнутый, никогда не стремился к великим свершениям и всеобщему признанию, и лишь в покорности не смел он противиться воли наставника, которого уважал и любил как родителя. И вот не стало архиепископа - его единственной защиты и поддержки, вылезли из тени скорпионы и змеи, не испугавшись греха, сплели сети козней, впутали в них его, а он, не имея хитрости, как малодушный юнец попал в расставленный капкан.
Однажды на заре он пробудился от непонятного стука в железные оконные решетки: еще во сне до его слуха доносились какие-то странные приглушенные молоточки, но, приоткрыв глаза в давящей тишине, отец Дионисий понял, что стуки эти раздавались наяву, а не во сне. Придвинув скамейку ближе к стене, святой отец встал на нее ногами, приподнявшись на цыпочки, в такие моменты ненавидя самого себя за малый рост, раскрытыми глазами увидел воочию привычный свободный мир, болью манящий его в несветные сказочные дали, сероватое осеннее небо заволокли густые тучи, на темную землю, покрытую желтой травой, крупными каплями падал дождь. Узник в некоем порыве, борясь с нахлынувшими воспоминаниями и новой радостью, приблизил бледное небритое лицо к решетке, наслаждаясь холодными свежими каплями, что иной раз долетали-проникали сквозь металлические прутья.
- Господи, - прошептал с блаженной улыбкой отец Дионисий, прикрыв глаза, - велики деяния Твои, ныне Ты показал мне, рабу Твоему, истинный путь к Тебе и вот я наслаждаюсь тем, что ранее не замечал.
Холодные капли дождя, сильнее и сильнее поливающего землю, омыли его лицо, впитались в каждую клеточку, пройдя в из вне к сердцу, наградив душу безмятежным теплом за все понесенные страдания.
В другой раз поздно вечером, совершая обход по длинным коридорам, охранники услышали красивую песню на непонятном языке - то пел на латинском отец Дионисий псалом, который он когда-то написал. Прекрасная песня, чистый голос проникал в само сердце, омывая его душевным божественным теплом; первое время охранник стоял в полном молчании у камеры безвинного узника, вслушивался в каждое слово, но страх за собственное благополучие взяло вверх над дивной красотой и, все еще находясь под властью мирных чувств, он трижды постучал в металлическую дверь, строго проговорил:
- Эй, поп, прекращай петь!
Наступила гнетущая тишина, и охранник с чувством выполненного долга зашагал дальше по коридору - кроме его тяжелой поступи ничего не было слышно. Постепенно и этот звук растворился в темноте, грузной занавесой, окутавшей длинный холодный проход.