Святость над пропастью

7 глава

VII глава
В октябре вновь пришла зима - длинная, холодная, как обычно в этом дальнем крае. Потухли буйства красок широких равнин, пожухла некогда зеленая мягкая трава, в зарослях которой так легко и беззаботно отыскивались вкусные грибы. Ночами стоял мороз, снег еще мелкими хлопьями падал с серых небес, засыпывал землю, выравнивая ее шероховатые поверхности, тоскливое течение реки, ставшей для отца Дионисия немым собеседником и утешителем, сковал лед, пока что тонкий, непрочный. Все реже и реже удавалось спуститься к берегу, в молчании предаться горестным мыслям, тайным надеждам, сидеть просто на выброшенной на берег коряге, пустым взором глядеть в северное небо - то прозрачно-чистое, то затянутое мрачными облаками. Теплые воспоминания - единственное, что оставалось с ним хорошего, но чем тяжелее становилось, тем большую горесть и боль причиняли они, словно оживали немым укором, что когда-то не ценил истинные счастливые мгновения своей жизни.
Работать на лесопилке становилось все труднее и труднее, натруженные, в кровавых мозолях и ранах руки коченели от холода, а по вечерам в бараке нестерпимо болели. Надсмотрщики в теплых тулупах, перчатках не задумывались над положением узников, даже не замечали в них людей, для них они являлись всего лишь расходным материалом, врагами народа и Родины, а следовательно, не имели права даже на малое сочувствие. Милосердие растворялось в этом гиблом месте, каждый день хоронили кого-то, завернутого в мешок, а через какое-то время на место умершего ставили нового заключенного.
Дионисию, не смотря на старческий возраст, не давали поблажек. Полные нетерпения, охранники с бранными окриками подгоняли святого отца, коему приходилось таскать-перетаскивать доски на склад.
- Живее пошевеливайся! Ты что, калека? - раздавался над ухом приказ.
- Не будешь отдыхать, пока все не перетаскаешь, - слышал он изо дня в день, с утра до вечера.
И когда он нес тяжелые доски, руки его краснели от напряжения и ледяного ветра, пробиравшегося под одежду до костей, а на глаза выступали слезы от понесенной несправедливости и мыслей о том, что в столь страшной безысходности невозможно изменить судьбу.
Ужин больше не казался ему невкусным; главное, что горячая жидкость обволакивала нутро, разливалась по пищеводу и желудку, приятно было и от доброй улыбки Зинаиды - пожалуй, единственной из людей, кто относился к пленникам по-человечески, понимая-принимая их горестное, несчастное положение.
- Я тебе, голубчик, немного белого хлебца припрятала да горсть сухарей - вечерком похрустишь, - говорила она, разливая в тарелку суп.
- А если кто прознает? Вам же будет плохо, - тихо в ответ говорил Дионисий, в душе искренне волнуясь за благополучие Зинаиды.
- Не узнают, да если и прознают, скажу, что себе немного взяла, пусть тогда доказывают обратное.
- Спасибо. Дай Бог вам и вашим близким всего хорошего.
- Бога давно нет на этой земле, но все равно благодарю.
Святой отец забрал положенную порцию и отправился к столу, выражение лица его было задумчивым, а в голове до сих пор крутилось сказанное Зинаидой: "Бога нет на этой земле... Бога нет на этой земле". Ржавыми иглами кололи сие слова его душу и к горлу подступил тугой комок, родивший немой вопрос: если здесь нет Бога, то где он находится? В аду? В Чистилище? И в миг, словно кто-то поспел за ответом, вспыхнула другая мысль: Бог здесь есть, просто люди забыли Его, но Он их не забыл.
Отчего-то счастливый, уверенный, Дионисий уселся напротив Калзана, проговорил:
- Сегодня дежурит Зинаида, значит, голодными не останемся.
Калзан ничего не ответил, как то бывало раньше, вместо радости на его смуглом лице выступило нечто, напоминающее удивление, и так как святой отец не узнал перемены в нем, он задал вопрос, на который давно ждал ответа:
- Почему ты всегда плачешь во сне? Это происходило не раз и не два, а почти каждую ночь.
- Неужели я плачу? - воскликнул Дионисий, оставив ложку в тарелке. - Но как то может быть? Я давно уже не вижу снов: ни плохих, ни хороших, одна черная пустота окружает меня. Да, всегда только пустота.
Он глубоко вздохнул, былая радость от обладания краюхи белого хлеба и сухарей померкла от недавних пережитых воспоминаниях, когда видения минувшей молодости проплыли красочными картинами перед мысленным взором. Калзан догадался о его замешательстве, проговорил:
- Ты плачешь не во сне, вот в чем вопрос. Здесь для тебя все чужое, гулаг создан не для тебя, не для такого человека. Всех нас ждет погибель, в этом проклятом месте любой узник обречен: нечеловеческие условия, рабский труд; сколько мы протянем, одному Небу известно.
- Все в руках Господа. Но я не ропщу на судьбу, а с полным смирением принимаю от нее либо дар, либо удар - и то и то для меня благо и урок, ибо чем больше отнято здесь, послужит наградой ТАМ, на Небесах.
- И ты все еще веришь в это?
- Ежели не верил, то давно бы наложил на себя руки.
Есть абсолютно расхотелось - за место привычной пищи они искали пищи духовной, оба они: христианин и язычник, связанные отныне единой веревкой жизненного пути.
Позже святой отец поведал другу о душевных своих терзаниях, долго рассказывал про жизнь и деятельность последнего архиепископа армянского собора.
- Отец Жозеф был не только моим предшественником, он стал моим учителем, моим наставником; он заменил мне умершего отца, он стал моим братом, ибо мой родной брат никогда не был близок ко мне, хотя я прилагал все усилия, дабы стать с ним единым целым. С архиепископом мы вдвоем собирали по крупицам малочисленную нашу епархию, с превеликим трудом нам удалось восстановить ветхий собор, ставший после жемчужиной диаспоры польских армян. Сколько трудов, сколько надежд... - Дионисий поднял взор, в глазах его застыла боль, - отец Жозеф был так счастлив видеть результаты трудов своих, да кто же знал, что все так получится? Наверняка, собор сий разграблен или же превращен в склад. При этих мыслях сердце сжимается от боли; гляжу по сторонам, а вокруг незримая, удушливая пустота.
Калзан не перебивал, дал другу выговориться, дать тупой боли выйти наружу, и видел он, как постепенно тревога на лице Дионисия сменилась легким умиротворением.