Святость над пропастью

12 глава

XII глава
Зима быстро приходит в этот край, не успело лето одарить земную твердь мягким теплом, как за ней тут же наступили холода. Сначала пронеслась дождливая, слякотная осень, следом ударили морозы, а белый пушистый снег застелил долину, сгладил углы и неровности, пышные ветви вековых сосен преобразились, покрывшись белоснежными шапками, а быстрая реки, скованная льдом, прекратила свой стремительный бег.
В ту зиму стояли трескучие морозы и местные жители поселков утверждали, что такого страшного холода не было с начала времен. Тогда насмерть коченели лошади в конюшнях, собаки издыхали в своих вольерах, сократилось даже поголовье северных оленей, и шаманы, гадая у костров, утверждали, что духи не довольны деяниями человека и оттого наслали мор в виде страшных морозов.
В стенах лагеря любые предания и легенды-мифы, пугающие народ, жестко пресекались, а тех рассказчиков, что повторяли разносимые дикими народами сплетни о духах зла, вурдалаках-вампирах, оживших мертвецах, служащие гулага били - на первый раз в специально отведенном для подобных целей кабинете, если этот метод не помогал, тогда виновного сажали в маленькое, узкое помещение, где нельзя было ни лечь, ни даже вытянуть вперед затекшие ноги, и где из всех щелей поддувал ледяной ветер. Так осужденный просиживал двое суток и если не замерзал насмерть, то его возвращали обратно в барак - чуть более-менее теплый, о потерянном здоровье несчастного никто не пекся.
После Нового года метели и бураны вволю разыгрались не на шутку, днями и ночами кружились вихрем над проезжими дорогами и высокими нетронутыми сугробами, над лесом меж высоких сосен и ровными долинами, над крышами домов и безмолвными могилами. Большая хворь накрыла черной, траурной вуалью лагерь и его обитателей. Один за другим сваливались, пылая жаром, узники, как по цепочке передавая друг другу болезни. На ногах держались наиболее крепкие, закаленные, молодые, остальные же дрожали под одеялами и безнадежно ожидали смерти.
В гулаге находились медики, но их катастрофически не хватало, а лишние руки никто не станет присылать ради пленных. Тогда те немногие врачи принялись набирать себе в помощники из осужденных, среди добровольцев, коих по пальцем пересчитать, оказался отец Дионисий, большинство же предпочли работать на шахтах или лесопилке, нежели носить за больными горшки с испражнениями, в любой миг боясь заразиться какой-либо проказой.
Больные и умирающие лежали вповалку в бараке-госпитале; не хватало нар и лишнего одеяла, так тем, кого доставили позже, приходилось лежать прямо на полу, прикрываясь собственной телогрейкой. Врачи и медсестры крайне редко наведывались к больным: им было все равно, сколько из них умрет, а сколько выживет, вся забота за несчастными легла на плечи таких же осужденных бедолаг.
Впервые за долгое время отец Дионисий был счастлив: он вступил на стезю священства, чтобы спасать людские души и приводить заблудших к истине, но не только духовным руководствовался он на жизненном пути - сколько спасал он больных и раненных во время войн, сколько проводил у изголовья отчаявшихся, забывая об отдыхе и сне, и как часто слышал он искреннюю похвалу и благодарность из уст спасенных, а также их родных. Вот и здесь, пробуждаясь ранним утром, он наспех съедал свою нехитрую порцию завтрака и мчался в "госпиталь", где всегда стоял удушливый, смердящий запах нечистот, лекарств и тлена. Дионисий обходил больничные койки, прикладывал холодную ладонь на их пылающие лбы, спрашивал о самочувствии, а потом садился в ожидании врача. Тот приходил не скоро, безо всякого участия обходил больных, оставлял положенное количество таблеток и уходил. Дионисий с еще двумя товарищами заменили и медбратов, и санитаров: всякий раз они давали лекарства, возлагали на пылающие жаром лбы смоченную в воде и спирте марли, выносили горшки с рвотой и испражнениями, а потом начиналось все заново по кругу.
В ветхие деревянные оконные рамы часто задували холодные ветра, подчас привнося с собою снег, что маленькими сугробами ложились на узкие подоконники. Из-за постоянного холода болезни протекали дольше и тяжелее, пациенты простужались сильнее, целыми днями в бараке раздавался кашель, у многих врач выявил воспаление легких, что в столь почти нечеловеческих условиях звучало как приговор. Вечером перед уходом Дионисий окидывал жалостливо-тревожным взором "палату", на секунды останавливался на каждом больном, с болью в сердце осознавая, что некоторых из них не станет следующим утром.
Дабы хоть как-то облегчить участь хворых, он выпросил доктора дать газету или какую-нибудь иную бумагу, которую не жалко, чтобы хоть так залепить-заклеить щели в рамах. Врач не стал долго думать, принес старые, пожелтевшие газеты, обрывки страниц порванных книг; Дионисий вместе с помощниками кое-как заклеили щели - стало немного теплее, по крайней мере, ветер не дул так сильно да и бумага сдерживала падающий снег.
Дни протекали медленно - каждый похож на предыдущий. Ранним утром в темноте святой отец шел по узкой, уже знакомой дороге к госпиталю, днем брел по другой тропе с полным тазом к отхожему месту, а после возвращался тем же путем, всем весом наступая на скрипучий снег. Сердце в такие мгновения замирало, глаза оглядывали мрачный привычный мир, следы шли то ровно, то проваливались в сугробы, и тогда, вспоминая детство, а в нем родной сад - в те годы он казался для маленького Денни - как ласково называли его родные, поистине огромным, коему не было ни конца, ни края, а зимой особенно: вся ферма стояла в снегу, а толстые деревья и кустарники походили на удивительные торты; вот тогда выбегал мальчик из дому, выдыхал в воздух пар, а потом с крыльца прыгал в сугроб и дальше прокладывал маленькие, твердые следы по заснеженному полю, то и дело оглядываясь назад, с умилением радуясь проделанному пути.
Старый Дионисий уже в лагере также брел по белой дороге, расширяющейся у дверей барака, но назад, как то бывало в детстве, не смотрел. В комнате-палате оказалось заметно теплее, святой отец скинул тулуп и, повесив его на гвоздь, подошел к больному, что хрипло непрерывно кашлял, вызывая негодование соседей. Дионисий склонился над ним, приложил еще холодную ладонь на лоб - жар мучил больного, а под рукой не оказалось даже аспирина. Он только хотел было вновь идти к доктору: теплилась надежда, что тот сжалится, выделит лишнюю таблетку, но больной приоткрыл глаза, силился что-то сказать, но вместо слов из горла вырвался слабый хриплый стон, святой отец пристально взглянул на него  и это молодое бледное лицо показалось ему знакомым. Где он видел его, когда им удалось поговорить-пообщаться? За время пребывания в трудовом лагере Дионисий видел сотни узников: молодых, старых и средних лет, без вины попавших сюда и действительно виновных; вместе они трудились, вместе преодолевали горе, а скольких из них уже нет в живых? 
- Тебе лучше? - заботливо спросил Дионисий и сел на край кровати, страха подхватить какую-либо проказу не было.
Молодой человек резко схватил его кисть руки, до боли сжал в своей горячей ладони, словно боялся отпустить, лишиться сий долгожданной поддержки, той доброты, которой одаривал страждущих этот тихий, скромный человек. Слабым голосом, прерываемого долгим кашлем, больной заговорил, каждое слово давалось с трудом:
- Отче, я обидел тебя тогда, прости... так получилось. Это не со зла,.. я устал здесь, мне тяжело.
- Что было, то прошло, сыне. Сейчас тебе нужно отдыхать и набираться сил.
- Нет, отче, я обречен. Врач поставил мне диагноз воспаление легких, не долго мне мучиться на этом свете. Я пожелал смерти тебе, а проклятие обернулось против меня же.
- Не смей так говорить, слышишь? Ты поправишься, ибо твое положение не безнадежно, поверь: уж я-то насмотрелся на умирающих. Сейчас постарайся уснуть, а я отправлюсь к доктору, выпрошу лекарство, вечером же напою тебя брусничным морсом - он придаст тебе силы, только слушайся меня и следуй моим советам.
Доктор не стал слушать Дионисия, велев ему впредь не приближаться к медпункту. На прощание крикнул в спину:
- И так таблеток не хватает, а ты еще шляешься со своими просьбами!
Святой отец вернулся в "палату" глубоко подавленным, на душе была давящая глухая пустота, почти не оставалось сил, а от недоедания тряслись руки. Дабы хоть как-то прийти в себя, закрыться-забыться от устрашающей картины полной безысходности, он читал Евангелие, но это не приносило ожидаемого успокоения, а слезы горечи падали на старые толстые страницы.
- И увидел я отверстие в небе, и вот конь белый, и сидящий на нем называется Верный и Истинный, Который праведно судит и воинствует. Очи у Него как пламень огненный, и на голове Его много диадем. Он имел имя написанное, которого никто не знал, кроме Его Самого. Он был облачен в одежду, обагренную кровью. Имя Ему: "Слово Божие". И воинства небесные следовали за Ним на конях белых, облаченные в висон белый и чистый. Из уст же Его исходит острый меч, чтобы им поражать народы. Он пасет их жезлом железным; Он топчет точила вина ярости и гнева Бога Вседержателя. На одежде и на бедре Его написано имя: "Царь царей и Господь господствующих". И увидел я одного Ангела, стоящего на солнце; и он воскликнул громовым голосом, говоря всем птицам, летающим по середине неба: летите, собирайтесь на великую вечерю Божию, чтобы пожрать трупы царей, трупы сильных, трупы тысяченачальников, трупы коней и сидящих на них, трупы всех свободных и рабов, и малых и великих. И увидел я зверя и царей земных и воинства их, собранные, чтобы сразиться с Сидящим на коне и с воинством Его. И схвачен был зверь и с ним лжепророк, производивший чудеса перед ним, которыми он обольстил принявших начертание зверя и поклоняющихся его изображению: оба живые брошены в озеро огненное, горящее серою; и прочие убиты мечом Сидящего на коне, исходящим из уст Его, и все птицы напитались их трупами.
Дионисий закрыл Писание, поглядел в окно, вечернее небо было темным, почти черным, рядом потрескивал огонь в очаге, а на кроватях, вытянувшись под одеялами, спали больные, и тишина была единственным его слушателем. Он спрятал книгу и на цыпочках вышел из "палаты", путь его лежал к родному бараку. У Калзана святой отец выпросил немного брусничного или клюквенного морса, после чего вновь отправился в "госпиталь". Молодой человек спал, однако жар, покрывший его тело не спадал и он то и дело хрипло кашлял сквозь сон, замирал, а затем вновь ворочался, мучаясь от болезни. Дионисий склонился над ним, легким касанием толкнул в плечо, тот приоткрыл глаза и сквозь сероватую пелену услышал тихий знакомый голос:
- Проснись, я принес тебе теплого морса. Испей его, так лучше станет.
Больной слегка приподнялся, а тот поил его из кружки, поддерживая голову. Немного погодя молодой человек глубоко вздохнул, уставшие глаза с теплотой глядели на святого отца: морс разлился по пищеводу, приятно обволок желудок и внутри стало лучше, на высоком лбу выступили капельки пота.
- Спасибо, отче, за помощь, за доброту. Мне стало легче дышать.
- Ну-ну, не торопись, тебе необходимо еще долго соблюдать постельный режим, а морс я буду приносить каждый день, ибо не хочу, чтобы ты умер.
По щекам больного скатились две слезы - в душе он продолжал корить себя за некогда сказанные в пылу слова: он точно знал - Дионисий простил его, только самого себя он не может простить и эта тяжелая ноша останется с ним до конца жизни.
- Отче, - заговорил он, боясь, что Дионисий уйдет, - мне столько хочется тебе рассказать-поведать...
- Сначала ты должен поправиться, иначе не останется сил бороться.
- Я сказать хочу... пока ты здесь. Имя мое Федор, по-простому Федя. Это первая моя тайна.
Святой отец улыбнулся и по-дружески похлопал его по руке: толстая стена недопонимания рухнула между ними.
С тех пор, как только Федор пошел на поправку, он много и подолгу беседовал с Дионисием, от него святой отец узнал, что молодой человек родом из Самарской области, родители - сельские учителя, после окончания школы он решил было поступать на педагогический факультет, но передумал: собрав пожитки, отправился в Москву пытать счастье и, поступив на биологический факультет, подрабатывал ассистентом в лаборатории. Окончив институт с красным дипломом, Федор не спешил обзаводиться семьей, а погрузился с головой в науку. В одну ночь к нему постучали - это был конец, и по ложному донесению отправили в гулаг как "врага народа и шпиона".
- Кто-то донес на меня, мол, Федор Николаевич решил уехать тайно в Америку и продать научные открытия иностранцам. Разве моя вина, что я оказался более способным к науке, нежели сынок нашего руководителя лаборатории? Раньше мне хотелось помогать людям, а ныне во мне не осталось ничего, кроме ненависти; подчас желаю, чтобы на Землю упал огромный метеорит, погребя все живое.
Отец Дионисий молчал, слушал его речь, полную презрения к обидчикам и бывшим коллегам, но он не перебивал, не настаивал нравоучительно на путь истины, дав тем самым Федору выговориться, дать волю ярости, негодованию вырваться наружу, чтобы тесный холодный камень спал с его души. Посидев в молчании минуту, он проговорил, устремив взор куда-то вдаль:
- Я ни на ком не держу зла, ибо привык получать от судьбы удар за ударом. В раннем детстве я часто болел, из-за чего матушке приходилось сидеть денно и нощно у моего изголовья, в тревоге вглядываясь - дышу ли я или уже нет. Брат же, будучи старше меня на шесть лет, ревновал и плакал, говоря, что родители любят меня больше, и никакие доводы не могли утешить его буйного нрава. В тайне он затаил обиду, а когда матери не оказывалось поблизости, то принимался меня обижать словами, а, став постарше, толкал меня и щипал, доводя до слез; теперь у брата семья и шестеро сыновей - все успешные в деле. В школе одноклассники прохладно относились ко мне: за то, что я все свободное время посвящал книгам, за то, что был слабым и болезненным. Мне давали обидные прозвища, прятали личные вещи, устраивали травлю: об этом никто из родных не знал. Я был счастлив, когда стал пастырем - под сенью святого собора и всесильной поддержки архиепископа, но и это время минуло и все вернулось на круги своя, - он опустил взор, с тоской посмотрел на свои обессиленные, натруженные руки, покоившиеся на коленях.
Так проходили дни, складывались в недели. Дионисий уже потерял счет времени, он слишком уставал, он свыкся-привык с окружающей действительностью и даже удушливый запах болезней и человеческих испражнений не казался ему таким тошнотворным, как в те первые дни, когда его рвало в отхожем месте. В один из дней - тогда на душе отчего-то ощущалась непонятная легкость, святой отец вышел за лекарством и вдруг над головой услышал клич. Замерев на месте, он поднял взор и узрел летящих из южных стран гусей на фоне голубого неба, покрытого легкими белоснежными облаками.
- Весна, - со счастливой улыбкой сказал самому себе Дионисий, под ногами таял мокрый липкий снег.
На противоположной стороне дороги стоял с сигаретой в руках охранник, он видел узника и в глубине души посмеивался над ним: в их среде Дионисия считали умалишенным, но разве ведал он, какие мысли и помыслы рождались в этом тщедушном маленьком теле, сколько невысказанного-выстраданного сохранялось в тайне этого маленького человека с большим сердцем? Может статься, святой отец и правда медленно сходил с ума, если был счастлив - безмерно счастлив, и он хотел поделиться сим чувством со всем миром, потому без всякой боязни, не думая ни о чем, подошел к охраннику, с приветливой улыбкой спросил:
- Здравствуйте, уважаемый, а какой сегодня день?
Охранник прыснул со смеху, поглядел на него сверху вниз и произнес:
- А ты что, куда-то торопишься?
- Нет.
- Тогда зачем тебе это знать?
- Просто, - пожал плечами Дионисий.
- Просто только мухи гадят на стекла, но не в этом суть. Через неделю всех ожидает баня и тебе тоже следует помыться, - презрительно окинул его взором, сморщив нос, добавил, - а то смердит от тебя как от блохастой собаки.
Решив, что достаточно испытал его, охранник отвернулся и широким шагом пошел к штабу, а Дионисий так и остался стоять, невольно взгляд его устремился к лесу, что за ручьем, через который был перекинут деревянный мост: там, среди деревьев, застыли в вечном безмолвии свежие могилы.