Святость над пропастью

13 глава

XIII глава
Минуло два года. Все слилось воедино и каждый день был похож на предыдущий. Добыча угля шла полным ходом, но из-за морозов и постоянных болезней количество осужденных сокращалось, новых привозили все реже и реже, а тем, кто еще в силах был держаться на ногах, приходилось работать за двоих, чтобы выполнить положенный план.
Пленники трудились на износ - лишний раз не сходить по нужде. Голодные, истощенные, замученные, они возвращались в барак и, сняв ботинки, тут же заваливались спать, густой храп заполнял темные помещения.
Дионисий, не смотря на возраст и слабое здоровье, работал наравне со всеми: более молодыми и сильными, ему было тяжело, а по ночам мучила нестерпимая боль в коленях, в груди же - там, где билось сердце, что-то постоянно щемило и тогда становилось ему тяжко дышать. Во сне ему почти каждую ночь приходили родные и близкие, он вновь гулял с ними по знакомым с детства местам и слезы потерянного счастья жгли впалые щеки. По утрам он молился, неведомая мягко-теплая пелена обволакивала его душу, а мысли прояснялись - по крайней мере, до наступления вечера.
Зима в этом далеком северном крае, на границе полярного круга, где небо и звезды совсем другие, приходит много раньше обычного - где-то в октябре. Тогда обильные дожди и влажные ветра сменяются мягким белоснежным снегом, что, летая-кружась над коричневой землей, покрывает холодным ковром долины за несколько дней. Метель низким жалобным плачем, будто вдова, завывает в щели оконных рам и дверных косяков, тревожно качает голые ветви низкорослых деревьев и устремляющиеся ввысь к черным небесам пирамиды далеких сосен. Лес тянулся до самого горизонта - зеленая хвойная линия вдоль северной реки, а ветер, что гулял по равнинам, время от времени приносил в лагерь приятный свежий запах зимы.
Работать в морозы было много труднее, натруженные до кровавых мозолей руки трескались от низкой температуры и начинали болеть, а работы не прекращались. Надсмотрщики чаще кричали, подчас в ход шли палки, а узники безропотно выполняли приказы, вжимая головы в плечи. В тот день отец Дионисий чувствовал себя хуже обычного: не унималась боль во всем теле да еще и сон - этот вечный кошмар, что многие годы преследовал его: опять он брел сквозь туман, только вместо деревьев с их голыми кривыми ветвями к нему тянули руки какие-то люди - в рубищах, грязные, с растрепанными волосами, они жалобно причитали, а эхо разносило их непонятно-страшные голоса в тумане времени, и шел он по этой тропе как бы сквозь века до тех пор, пока плоть его не истлела, обнажив белые тонкие кости. Страха не было, в душе рождалось чувство жалости к самому себе, и хотелось ему хотя бы на миг остановить время, еще раз подышать свободой - не той, какая была когда-то, а настоящей, прозрачно-мягкой, легкой как облако, что иной раз проплывало в вышине голубого неба. Мечты о свободе захватывали сознание, а почерневшие руки с обломленными ногтями делали свою работу. Дабы легче было складывать груз в телегу, Дионисий сел на колени, претерпевая боли в суставах, и принялся собирать камни с пола. К нему неспешным шагом с сигаретой в руках приблизился охранник, постоял, поигрывая носком ботинка, а когда сигарета была потушена, склонился над святым отцом и проговорил:
- Шевелись быстрее, ты что, калека?
Рука надсмотрщика поднялась, удар прошелся по спине. Машинально вытянув руку вперед и укрываясь от ударов, Дионисий весь сжался, с рабской покорностью молвил:
- Я сейчас... я.., я все сделаю...
Опершись на ладони, он медленно начал подниматься на ноги и вдруг новая волна боли обожгла все тело, грудь сдавило, а к горлу подступила тошнота, перед глазами запрыгали-заиграли яркие вспышки и весь мир провалился куда-то в густую бездонную пустоту.

Очнулся он в собственной постели, его окружала давящая тишина, а рядом на краю сидел Калзан. Как только святой отец открыл глаза и издал слабый стон, вбирая в легкие воздух, Калзан привстал, положил свою крупную ладонь на его высокий лоб, растянул губы в грустной улыбке.
- Сколько я спал? - почти шепотом спросил Дионисий, сглатывая тугой комок, сдавливающий горло.
- Второго дня. Ты вновь потерял сознание, мы все перепугались за тебя.
К ним приблизился Петр, встал чуть поодаль и так замер, в каждой мышце сквозило напряжение, а глаза, не мигая, глядели на вытянувшееся тело святого отца. 
- Петр, Калзан... - еле слышно, словно во сне, вторил Дионисий, лицо его покрылось смертельной бледностью, - спасибо, что вы остаетесь со мной в этот час... Сейчас так тихо, так тепло... Поистине, время окутано волшебством.
- Еще глубокая ночь, все спят, - не своим голосом ответил Петр и острый меч вонзился в душу, причинив боль перед порогом неминуемого.
- Ночь... такая тихая, спокойная. Пока мой земной разум не оставил меня, теперь я прошу лишь об одном - вновь увидеть северное сияние. Господь, я знаю, подарит мне сий великий дар. Помогите, друзья мои, встать.
Петр силился что-то сказать, но неведомая сила словно пригвоздила его язык к нёбу и он смог издать лишь глубокий вздох. Калзан же взял Дионисия под руку, хотя пальцы его тряслись, а ледяная гнетущая дрожь била все тело. Втроем они медленно вышли из барака: ночь на удивление стояла тихая и безмолвная - ни ветра, ни лая собак - ничего, и казалось, что перед открывающейся вечностью мир замер, представ декорацией к новой интересной пьесе. Дионисий запрокинул голову, морозный воздух погладил-освежил пылающее жаром лицо. Вдруг на небосклоне появилась зеленоватая полоска, через секунду она стала расширяться, превращаясь в ярко-зеленую, ровную дорогу, что колыхалась сиянием, уходя до самого горизонта. Дионисий, Калзан и Петр, укутавшись плотнее в телогрейки, стояли плечом к плечу, у двоих на глаза выступили слезы, святой отец же, озаренный северным сиянием, неподвижно взирал в вышину и счастливая улыбка играла на его губах.

Ранним утром в барак пришел охранник, чтобы будить всех к завтраку, а позже гнать на работу. Калзан сидел у изголовья Дионисия, его качало от усталости, а глаза то и дело слипались сами собой, чуть в стороне засыпал после бессонной ночи Петр: оба невероятно устали, но в то же время нашли силы оставаться подле обессиленного больного. Раздались тяжелые шаги, они резко пробудились и встали как то привыкли за годы жизни в гулаге. Надсмотрщик подошел к ним, приметил их усталые лица, затем перевел взгляд на Дионисия, брезгливо произнес:
- Будите этого, пусть тоже собирается.
- О чем вы говорите? Этот человек слишком болен, у него нет сил даже приподнять голову, - воскликнул Калзан, всем своим большим телом прикрыв святого отца.
- Ты глухой? Я сказал: разбудить его и на работу, - охранник сделал к ним шаг вперед, чувствуя перед ними свое явное превосходство.
Его путь перегородил Петр - впервые за долгое время не боясь встретить опасность лицом к лицу, голос его отвердел, взгляд стал строг и даже суров, произнес:
- Имейте совесть, в конце концов! Вы же видите, что человек явно болен. Оставьте его в покое.
- Но вы... вы... - надсмотрщик оттолкнул Петра, решив лично разбудить Дионисия, тем самым выслужившись перед начальством, и только он сделал решительный шаг, как все узники собрались воедино и непроходимой стеной загородили кровать, на которой с трудом дышал Дионисий. На середину выступил Федор, окинул взором крупную фигуру охранника и, больше не боясь опасности, сказал:
- Гестаповцы убивали наш народ, потому что считали нас врагами, но такие как ты хуже фашистов, ибо мучаете своих же, - его молодое лицо покрылось испариной, а щеки горели красным жаром, от напряжения на его висках забилась жила и он готов был принять удар, но что-то случилось: то ли чудо, то ли у охранника взыграла совесть, но он отступил, и даже ничего не проговорив, вышел вон.
До полуночи Петр находился подле Дионисия, как только часы показали двенадцать, его сменил Калзан. Святой отец то пробуждался, то впадал в беспамятство и никто не ведал, в каких краях блуждал его разум. Так прошло еще часа два, комната была погружена в тихий спящий покой. Дионисий открыл глаза, как-то странно, по-новому, улыбнулся Калзану, взял его руку в свою и вдруг заговорил ровным, спокойным голосом как в прежние времена:
- Вот и свиделись мы, только жаль покидать вас, когда перед моим взором разверзлась длинная, долгая дорога без возврата. В жизни мне довелось мало наслаждаться покоем, но теперь я буду спать вечность - отдохну, как всегда мечтал. Ты не плачь обо мне, Калзан, это же передай Петру и Федору. Вы знаете все деяния мои, вспоминайте меня в своих молитвах, читайте труды мои, следуйте моим наставлениям и тогда я буду знать, что не зря жил на этом свете, - он остановился, широко раскрытыми глазами посмотрел на бревенчатый потолок, почерневший от времени и копоти, тихо произнес, - как же я хочу сливы, большие темные сливы - такие росли на нашей ферме, матушка каждое утро ставила на стол тарелку со спелыми сливами, и солнце весело играло на их гладкой поверхности...
Калзан сидел ни живой ни мертвый, тело его сотрясали рыдания и впервые он радовался ночному мраку, что скрыл его тайну в густой пелене. Ближе к утру Дионисий начал задыхаться, до этого так мирно лежавший под теплым одеялом. Несколько раз он сделал глубокий вдох, ловя ртом воздух, и так замер. Веки его закрылись, а тонкие руки скользнули с постели и повисли над полом.
Калзан резко вскочил на ноги, по щекам текли крупные капли. Обезумевший от горя, он с громким криком забегал по комнате, подбегал к еще спящим, вопил им в лицо:
- Вставайте, скорее, пробуждайтесь! Умер отец Дионисий! Святой отец умер!
Было 18 ноября 1954 года.