Связанные одной нитью

Глава 4. Объятия в темноте

Ветер стихает так внезапно, будто весь лес задержал дыхание. Земля под моими ступнями становится живой, упругой — она принимает меня, будто знает. Трава касается кожи мягко, как шелковые лепестки, а воздух... Боги. Он пахнет домом. Тем, которого у нас никогда не было, но который сердце каким-то образом помнит.

Аэлина улыбается — и сердце рвется, впуская в себя слишком много света и слишком много боли сразу.

Передо мной стоит женщина. Не туман из долгих ночных кошмаров. Не ребенок, чьи крохотные пальцы я так и не успела согреть.

Женщина. Высокая, прямая, словно выточенная из света и упрямства. В ее скулах мое старое дерзкое достоинство. В изгибе бровей — стальной характер Лирана.

А глаза… Бездонные. В них наше прошлое, наше небо и наша пропавшая жизнь, которую ей пришлось проживать одной.

— Мама.

Одно слово — и меня трясет. Я почти физически слышу, как внутри что-то хрустит, ломаясь под напором чувства, которое слишком велико, чтобы его выдержать.

Теплые, взрослые пальцы касаются моего лица. Как она смеет быть такой реальной? Как я... смею принимать этот дар?

— Ты стала... — голос срывается, — такой взрослой.

— Ты настоящая, — произносит она шепотом, но в ее голосе звучит целая вселенная, расколовшаяся между нами.

Я хватаю ее руки — резко, жадно — будто боюсь, что она исчезнет, стоит мне моргнуть. Мои пальцы скользят по ее ладоням, по линиям, нарисованным судьбой, которую мы ей не дали.

Я запоминаю ее так, как запоминают молитву перед казнью.

— Ты... выросла...

И тут я вижу его. Шрам на виске. Тонкий, как южный месяц.

Моя рука сама тянется к нему.

— Это Тень сделала?

Аэлина закрывает глаза. И в этом коротком жесте вся ее боль, которую она прятала от самой себя.

— Я сама, — ее голос тихий, но твердый. — Когда искала вас. Сквозь границы миров.

За ее спиной дерево вспыхивает мягким золотым светом — в ветвях поднимаются сотни светлячков. Они танцуют, сгорают, возрождаются, будто сами звезды застряли в живом куполе.

Аэлина смотрит на них без радости.

— Я создала этот мир из твоих воспоминаний, мама. Он не настоящий. Как и я.

Эти слова падают на грудь тяжелым камнем. Боль такая резкая, что я хватаю воздух ртом.

— А папа? — шепчу.

Глаза дочери вспыхивают странным, глубоким светом — как отражение горящего портала.

— Он ближе, чем ты думаешь.

Аэлина берет меня за руку — уверенно, почти по-взрослому. Мир вокруг реагирует на ее прикосновение: ветви склоняются, трава содрогается, воздух становится плотным, как перед грозой.

Аэлина ведет меня к огромному дереву. Кора раздвигается — медленно, как дыхание древнего зверя. Внутри зеркальная гладь, колышущаяся, как живая вода. И там…

Лиран. Он сражается, окруженный кольцом теней. Меч в его руках — продолжение его ярости; удары быстрые, чистые, смертельно точные. Светлые волосы, липкие от пота. А в синих глазах та самая дикая сила, ради которой я готова была нарушать правила всех миров.

— Мы можем его спасти, — говорит Аэлина и смотрит на меня слишком взрослым, слишком решительным взглядом. — Но тебе придется что-то отдать.

— Возьми все, — отвечаю не думая. — Все, что хочешь.

Мир дрожит. Ветви дерева склоняются низко, так низко, что кажется — небо падает.

Но мне уже все равно. Потому что впервые за долгие годы я готова заплатить любую цену. Даже если этой ценой окажусь я сама.

* * *

Моя ладонь касается зеркала, и холод пронзает кожу так резко, будто я окунула руку в смертельно опасный лед. Зеркальная гладь дрожит под моими пальцами, она живая, пульсирующая. И сквозь этот пульс я чувствую другое — знакомое, родное. Сердце Лирана. Оно бьется где-то там, по ту сторону. Быстро. Больно. В бешеном, яростном ритме, который всегда был частью моего. Боги. Как долго я не ощущала его так близко.

— Что я должна отдать? — вырывается у меня хрипом. Горло будто покрылось туманом. Я и сама себе кажусь эхом, а не эльфийкой.

Аэлина сжимает мои пальцы. Ее ладонь теплая, слишком теплая — и от этого тепла у меня перехватывает дыхание. Она ведь выросла одна. Одинокая девочка между мирами. Без нас. От этой мысли в груди ноет так, как ноет старый, неправильно сросшийся перелом.

— Ты уже начала платить, мама, — ее голос мягкий, как лепестки тех странных цветов, что выросли из моих слез. Но слова режут. — Каждое твое воспоминание о папе… Оно утекает, как вода сквозь пальцы.

Я резко поворачиваюсь к Аэлине. Мир плывет, будто земля под ногами стала жидкой.

— Что?..

Она берет мою руку. Поднимает. Там, где раньше было наше с Лираном сияющее клеймо — живая нить, соединяющая нас, — теперь лишь бледная кожа. Бесцветная. Как вымытая.

— Разве ты не чувствуешь? — спрашивает Аэлина.

Я чувствую… пустоту. Где раньше кипела ярость — теперь тихий, чужой холод. Где рвалась вперед любовь — теперь глухая серость, как пепел угасшего костра. Где вспыхивало желание схватить Лирана и не отпускать — теперь пустота, похожая на заброшенный дом.