Связанные: Отражение.

49 глава. Страхи людей.

Вечер. Я лежу на кровати, уткнувшись лицом в подушку. Тело тяжелое, словно налитое свинцом, и мысль о том, чтобы пошевелить хотя бы пальцем, кажется невыполнимой миссией. Хочется одного — раствориться, исчезнуть, перестать существовать. Чтобы не было этого кома в горле, этой давящей тишины внутри и этого стыда, который съедает тебя изнутри, не оставляя ни клочка спокойствия.

В дверь постучали. Негромко, почти робко.
–Айка, ужин... готов, спускайся... – голос мамы прозвучал сквозь дерево тихо и осторожно. Дверь приоткрылась на щелочку, впуская полоску света из коридора.

– Не хочу... – мой собственный голос прозвучал хрипло и безучастно. Я даже не повернулась.

– Хорошо... Тогда я принесу ужин в твою комнату. – В её голосе я услышала ту самую, знакомую до слёз, нотку грусти. Дверь тихо закрылась.

А по мне будто вылили ушат ледяной воды. Мне так стыдно смотреть на неё. Чувствую себя последней дрянью. Я опозорила их. Маму, папу. Их образцовую дочь, которая теперь не может даже с кровати встать. Прекрасная картинка, не правда ли?

– Как же всё бесит! – я с силой зажмурилась, прижимая ладони к векам, чтобы выдавить из себя хоть что-то, кроме этой апатии. – Особенно я сама.

С того дня прошло уже две недели. Четырнадцать дней, которые я провела в четырёх стенах своей комнаты, не выходя даже в туалет, пока дома никого нет. Я не была в школе. Если прибавить ту, первую неделю после... того вечера, то выходит почти месяц. Меня наверняка уже исключили.

– Ха, – короткий, сухой и безрадостный звук вырвался из груди. Я перевернулась на другой бок, уставившись в стену. – Мне уже всё равно. Не хочу идти туда... Больше не хочу.

Родители видели то видео. Его разослали по всем чатам. Они узнали меня — по одежде, по силуэту. Но они не поняли, что со мной случилось там. Всё, где я была хоть как-то видна, оказалось на удивление размытым или вырезанным. А тот момент, где Даниэла прижимала меня к себе, закрывая собой... её спина полностью заслонила меня от камеры. Они думают, что я просто в шоке от драки, что не могу прийти в себя после того, как увидела, как избивают моего друга. «Детская травма», — сказал папа вчера по телефону своему брату.

Пусть думают. Пусть лучше верят в эту удобную ложь, чем узнают уродливую правду. Я не переживу того взгляда, который появится у них в глазах.

Телефон на тумбочке снова завибрировал. Мади. Потом Луиза. Потом общая беседа. Они пишут каждый день. «Как ты?», «Выходи хоть ненадолго», «Тебе нужна помощь?», «В школе все спрашивают, когда ты вернешься». Я не открываю. Не могу. Наверняка вся школа уже обсасывает историю. Перемывают мои косточки, строят догадки, рисуют в воображении самые грязные картинки. Я не хочу знать, что они там говорят. Хочу, чтобы меня все просто оставили в покое.

Санат... Не знаю, что с ним сейчас. И надеюсь, что случилось самое худшее. Чтобы ему было так же больно, так же страшно. Чтобы он понял. Видеть его я не хочу. Никогда.

Его родители, конечно же, всё уладили. Всё то мерзкое, что произошло, в официальных бумагах теперь скромно именуется «дракой в состоянии алкогольного опьянения». Тех парней, что набрасывались на Мади, наказали — ну, знаете, как это бывает с мажорами: строгий выговор и обещание «провести воспитательную работу». Мади, Самату и Адалу помогли — связи Ай и Арии сработали. С ними всего лишь провели «профилактическую беседу», втолковывая, что насилие — не выход. Мол, в следующий раз накажут по всей строгости закона. Я всё это узнала из тех самых сотен сообщений, что они мне шлют. И самое главное — во всей этой истории обо мне нет ни слова. Словно я была там призраком. Невидимой фоном для их мужской разборки. Ни слова о том, как эти... как они меня трогали. Ни слова о том, что всё это началось из-за Саната. Из-за того, что он сделал со мной.

И... я этому почти рада. Потому что мои родители никогда не узнают правды. Они будут верить, что их дочь просто оказалась не в том месте и не в то время.

Мне не хочется никого видеть. Тишина и одиночество — вот всё, чего я жажду. Я сама — проблема. Я — это та вещь, что всё испортила.

– Может, и вправду бросить школу? – шепчу я в подушку, и голос звучит чужим и пустым. – Да... Так будет лучше.

Но как бы я ни старалась загнать это глубоко, ничего не изменить. Каждую ночь я возвращаюсь туда. Я чувствую его дыхание, слышу этот пьяный, безумный смех. Я вижу его глаза — в них не было ни капли человеческого, только голая, животная жажда. И это самое страшное. Он смотрел на меня не как на человека, а как на вещь. Я просыпаюсь посреди ночи вся в холодному поту, а слёзы сами текут по щекам. Мне страшно. До тошноты. Я боюсь, что однажды дверь в мою комнату откроется, и там будет он.

Я ненавижу его! Чтоб он сгнил заживо! Чтоб он узнал, что такое настоящий страх и беспомощность! Чтобы его раздавило тем же унижением! Он заслуживает всего самого ужасного, и я молюсь, чтобы с ним это случилось!

Я с силой хватаю телефон, чтобы отвлечься. Руки дрожат. Открываю школьную группу — каждый день я это делаю, с диким, иррациональным страхом увидеть там своё лицо. Но вместо этого вижу десятки новых сообщений. Самое верхнее — от Луизы.

«Айка, я знаю, что произошло на самом деле. Прошу, ответь мне. Я знаю, тебе невыносимо больно, но позволь нам быть рядом. Позволь мне помочь тебе. Ты не должна оставаться одна в этом».

Я закрываю глаза. Прости, Луиза. Ты ничем не поможешь. Никто не поможет. Твоё присутствие, твоя жалость — они лишь будут постоянно напоминать мне о том, кем я стала. О том, что со мной сделали.

Я хочу закрыть глаза и забыть всё. Стереть это, как плохой сон. Я бы отдала всё, чтобы вернуться в то время, когда была по-настоящему счастлива. До того, как осознала свои чувства к Мади. До того, как снова начала доверять Санату. До того, как... До того, как решила измениться. Та Айка — та самая, немного полненькая, никому не интересная девчонка — она не знала этого страха. Она не носила в себе эту вечную, гнетущую тяжесть. Она могла смеяться — по-настоящему, не ненавидеть себя. И сейчас я понимаю: не нужна мне была эта любовь. Не нужна была эта внешность, привлекавшая ненужное внимание. Ничего этого не надо. Верните мне ту, старую меня. Ту, что умела улыбаться так ярко, что заряжала всех вокруг. Ту, что ещё не была сломлена.