Связанные песком

Тот, кто ищет

Каир встречает Цируса привычной духотой.

Она поднимается от мостовой волнами горячего воздуха, плавится над крышами, стекает по фасадам домов жёлтым маревом. Запах — смесь пыли, жареного мяса, верблюжьего навоза и дешёвых духов, которыми поливают себя торговцы в хан-эль-Халили, — въедается в одежду так, что не выветривается неделями. Цирус давно перестал это замечать. Или делал вид, что перестал.

Он идёт по улице Мухаммеда Али, где тени от навесов падают на тротуар полосами, словно решётка. Подошвы сапог оставляют на раскалённых камнях едва заметные следы — через минуту они исчезнут. Здесь всё исчезает быстро. Следы, лица, имена. Город перетирает их в пыль, которой потом забиваются лёгкие.

Он одет так, будто собрался в пустыню, но заехал выпить виски: мятый льняной костюм цвета выгоревшей охры, рубашка без галстука, расстёгнутая на две пуговицы, сапоги, которые видали лучшие дни и помнят, наверное, три континента. В кармане пиджака лежит бесполезный амулет — скарабей из потускневшей бирюзы, который он подобрал в Дейр-эль-Медине три года назад. Он носит его «на удачу», хотя ни в какую удачу не верит. Но привычка — вторая натура, а в Каире без привычек не выжить.

На самом деле он носит скарабея потому, что это единственная вещь, которую он нашёл сам, без подсказок, без карт, без наводок. Просто копался в песке и наткнулся на него. В тот день он почувствовал себя не искателем древностей, не проводником, не «решателем проблем», а тем, кем хотел быть в детстве, — исследователем. Открывателем. Человеком, который видит то, чего не видел никто до него.

С тех пор скарабей всегда с ним. На удачу. Или на память. Или просто так, потому что иногда даже циникам нужно во что-то верить. Даже если они сами не знают, во что именно.

Полковник Уэзерби снимает дом в Замалеке — районе, где пахнет не навозом, а полированным деревом и холодным чаем, где на окнах ставни из тёмного дерева, а в коридорах тихо настолько, что слышно собственное дыхание. Цирус терпеть не может Замалек. Слишком чисто. Слишком правильно. Слишком похоже на Лондон, который он оставил десять лет назад и ни разу не пожалел.

Дворецкий — египтянин в европейском костюме, который сидит на нём как наёмный гроб — проводит Цируса в кабинет. Комната тонет в полумраке. Шторы задёрнуты, хотя на улице полдень. На стенах — карты, фотографии раскопок, несколько копий папирусов в рамках. На столе — графин с водой, два стакана, папка из тиснёной кожи.

Полковник Уэзерби сидит в кресле с высокой спинкой. Ему за шестьдесят, но держится он так, будто всё ещё командует полком где-нибудь в Судане: спина прямая, подбородок втянут, взгляд поверх очков — оценивающий, холодный, привыкший отделять нужных людей от ненужных. Цирус знает этот взгляд. Он сам им пользуется, когда торгуется с бедуинами за проводку в глубь пустыни. Разница в том, что он делает это с усмешкой, а полковник — с чувством собственного превосходства.

— Мистер Цирус, — Уэзерби не встаёт, только кивает в сторону кресла напротив. — Садитесь. Вы пунктуальны. Это редкое качество в вашей профессии.

— Я не знаю, какая у меня профессия, — Цирус опускается в кресло, кладёт ногу на ногу, поправляет манжету. — Поэтому не могу судить, пунктуален ли я для неё.

Уэзерби смотрит на него поверх очков. Цирус выдерживает взгляд. В Каире он научился этому: смотреть прямо, не отводить глаза, но и не давить. Давить здесь бесполезно. Здесь все давят. Выигрывает тот, кто делает вид, что ему всё равно, но при этом улыбается так, будто знает что-то, чего не знают остальные.

— Археолог-фрилансер, — говорит Уэзерби медленно, словно пробуя слова на вкус. — Искатель древностей. Решатель проблем. Я правильно понимаю?

— Вы платите мне за то, чтобы я водил экспедиции в места, куда не ступала нога белого человека уже лет сто, — Цирус позволяет себе лёгкую усмешку. — Называйте это как хотите. Я не обидчивый. Но если вы назовёте меня «искателем приключений», я обижусь. Это звучит как «безработный с воображением».

Уэзерби не улыбается. У него, похоже, с юмором напряжённо — профессиональная болезнь отставных военных.

— Это хорошо. Потому что то, что я собираюсь вам предложить, потребует не только квалификации, но и... гибкости.

— Гибкость — это моё второе имя, — Цирус откидывается на спинку кресла. — После «пунктуальность». И до «обаяние».

Уэзерби открывает папку. Достаёт фотографию — аэроснимок, сделанный, судя по качеству, недавно. На снимке — холмы, сухая долина, и в самом низу, у подножия скал, едва различимые очертания чего-то, похожего на руины. Цирус наклоняется ближе. Знакомое место. Он не был там, но видел похожие формации к западу от Луксора, за Долиной царей, там, где карты заканчиваются и начинается ничья земля.

— К западу от Луксора, — говорит он, не спрашивает.

— Именно. Храм. Точнее, то, что под ним. итальянская экспедиция итальянца Риччи получила разрешение на раскопки два месяца назад. Но три недели назад Риччи заявил, что нашёл нечто... необычное.

— Риччи?, — Цирус усмехается. — В прошлом году Риччи нашёл «гробницу жрицы Исиды», которая оказалась винной лавкой римского периода. Амфор было — на три склада. Жрицы — ноль.

Уэзерби не улыбается. Вообще.

— На этот раз он нашёл вход в комплекс, которого нет ни на одной карте. Подземный храм. Судя по предварительным данным, не тронутый грабителями. В центральном зале, по словам Риччи, хранится артефакт, который в определённых кругах называют Книгой Двух Путей.

Цирус замирает.

Он слышал это название. Один раз. Три года назад в Порт-Саиде, от старого копта, который торговал поддельными папирусами и перед смертью вдруг заговорил правду. Книга Двух Путей — не книга в привычном смысле. Это пластина из чёрного камня, покрытая письменами, которые, если верить легендам, позволяют видеть то, что скрыто. Открывать проходы. Управлять временем.

Чушь, конечно. Египетские легенды полны такой чуши. Но платили за эту чушь всегда хорошо. А Цирусу нужны были деньги. Не то чтобы он был беден — просто хорошие приключения стоят дорого, а плохие приключения случаются с теми, у кого нет денег на хорошее снаряжение.