Связанные пророчеством

Пролог

Вероника

Меня зовут Вероника Веселова. Ирония, заключенная в фамилии, стала не просто фоном, а моей второй кожей, мундиром, который я носила с детства, не смея его сбросить. «Веселова» - будто тонкая, изощренная насмешка судьбы, дань той жизни, которой я никогда не жила и, как казалось, никогда не смогу жить. Во мне, в самой моей молекулярной структуре, не было отведено места легкости, тому самому беззаботному, заразительному смеху, который, судя по книгам и фильмам, должен пузыриться в юности. Вместо этого я с младых ногтей научилась поражать серьезностью, ответственностью, невысказанными ожиданиями. Это стало для меня единственно возможным. Попытка провернуть что-то иное вызывала панический спазм.

Мне двадцать четыре. Мой мир - это трехкомнатная квартира в панельной девятиэтажке, где время замедлило свой бег, подчинившись тихому, но неумолимому ритму, задаваемому двумя женщинами. Мама, чье молчание о прошлом стало прочнее и непроницаемее бетонных стен нашего дома. Ее прошлое - это закрытая книга, запертая на семь печатей, и ключ она давно выбросила. И бабушка Тася - Таисия Петровна - мой настоящий полюс, заменившая мне и отца, и подругу, и строгого, но справедливого судью. Она была живой историей, ходячей моралью, воплощением «как надо». Отец для меня - пустое место, призрак, имя и лицо которого были стерты с такой тщательностью, будто его никогда и не было. Мать вычеркнула его из нашей реальности одним резким движением, оставив в качестве объяснения лишь скупую, отточенную как лезвие формулировку: «Узнал о тебе и ушел». Не «нас бросил», не «разлюбил», а именно «узнал о тебе». Эта фраза с годами не тускнела. Она висела вечным, незримым предостережением, оберегающим меня от подобных, роковых ошибок. От ее ошибок. Я была фактом, который заставил мужчину уйти. Этот урок был усвоен мной на клеточном уровне.

Бабушка растила меня не на сказках, а на суровых, выстраданных рассказах о погибшем на войне деде, на незыблемых догматах чести, порядочности и долга. Ее воспитание - это был не просто свод правил, типа «мой руки перед едой». Это был прочный, теплый, но невероятно плотный кокон, сплетенный из «девочки так себя не ведут», «что люди подумают?», «твоя главная ценность - твое доброе имя». Из этого кокона я так и не нашла в себе сил, да и желания, вырваться. В двадцать четыре года мое тело, молодое и на вид здоровое, оставалось неприступной крепостью, которую не брала ни одна осада. Ни робкая, ни настойчивая. Девственность в моем случае - не осознанный выбор и уж тем более не добродетель. Это скорее диагноз. Психосоматический блок. Проклятие, выкованное самой чистой, самой жертвенной любовью бабушки, которая хотела для меня только лучшего, ограждая от всех шипов этого мира.

Я не могла сказать, что совсем не привлекала внимания. Зеркало в прихожей, старое, с чуть потемневшей амальгамой, показывало мне объективные данные: стройную, подтянутую фигуру (спасибо пешим прогулкам и отказу от фастфуда), прямые светлые волосы, падающие на плечи аккуратным, неброским каскадом, и лицо… Лицо с правильными чертами, но с слишком спокойными, почти отрешенными голубыми глазами. В них читалась не загадка, а усталость. Усталость от постоянного внутреннего цензурирования. Но стоило лишь чьему-то взгляду задержаться на мне чуть дольше обычного, а пальцам - коснуться моей кожи с намерением, выходящим за рамки формально-дружеского, как внутри срабатывала сигнализация. Тихая, но неумолимая. Руки сами собой складывались в баррикаду на груди, плечи напрягались, а разум начинал твердить заученную, вбитую с детства мантру о «единственном и любимом», о «сохранении себя». Это был не голос желания, а голос страха.

Страха оказаться использованной, обманутой, осмеянной. Страха повторить судьбу матери, стать той, из-за кого уходят.

Я слушала подруг за обедом в больничной столовой - я стала врачом - их восторженные, сбивчивые, переполненные эмоциями истории о свиданиях, постели, ссорах и примирениях. Внутри меня в такие моменты шевелилось что-то острое, горькое и тягучее - не то зависть к этой легкости, не то чувство глубокой, калечащей ущербности. «Со мной что-то не так, - шептал внутренний голос. - Я сломана». Но кокон, сплетенный из бабушкиных «правильно» и материнского «не наступай на те же грабли», был прочнее любой логики и любого смутного желания. Он был моим домом, моей тюрьмой и моей броней.

Самым страшным, самым непростительным грехом для меня была ложь. Не мелкая, бытовая, а та, что калечит душу. Она вонзилась в меня в восьмом классе, приняв облик обычного, ничем не примечательного парнишки с доверчивыми карими глазами и смешными веснушками на носу. Его имя, клянусь, уже стерлось из памяти, растворилось, осталось лишь смутное ощущение - тепло его немного потной, нервной ладони в моей во время нашего первого и последнего «свидания». Мы гуляли после школы по осеннему парку, пили из одной бутылки слишком сладкую газировку, и он носил мой перегруженный учебниками рюкзак. Для меня, тихой отличницы, это была первая, робкая, пугающая попытка настоящей дружбы с представителем противоположного пола, окрашенная смутной, далекой надеждой на что-то большее, красивое, что жило где-то в книгах и должно было случиться когда-нибудь потом, в далеком, взрослом будущем. Я позволяла себе мечтать о совместном выполнении домашнего задания, о прогулках, может, даже о поцелуе в щеку под Новый год. А потом, всего через пару дней, я случайно, застряв у раздевалки, услышала, как он, краснея до корней волос и запинаясь, но с явной бравадой, рассказывал кучке приятелей грязные, пошлые, абсолютно выдуманные подробности нашего «секса». Моя выдуманная «распущенность», мое «желание» стали притчей во языцех. Взгляды одноклассников, сначала любопытные, потом сальные, усмешки, шепот за спиной, похабные надписи на моей парте - все это жгло меня изнутри сильнее любого огня. Он украл у меня невинность, которой я ему не отдавала и не собиралась, - он украл ее грязным враньем, опозорив, превратив мою первую робкую привязанность в похабный анекдот. Бабушка, увидев мое подавленное состояние, не стала выяснять подробности. Она просто взяла меня за руку, пошла в школу и оформила перевод. В ту, старую школу, в тот коридор с его смехом, я не вернулась бы под дулом пистолета. Предательство вкуса той газировки и тепла его ладони стало навсегда связано с холодом одиночества.