Связанные тайной

Глава 2

Утро первого учебного дня в Зареченске было наполнено не просто тревогой, а липкой, невыносимой, предгрозовой духотой, которая ощущалась в каждом вдохе, в каждом ударе сердца. Ирма проснулась задолго до звонка будильника, когда за окном еще стояла серая, безрадостная мгла. Она лежала без движения, чувствуя, как где-то глубоко в животе, прямо под солнечным сплетением, скручивается холодный, тугой узел. Он был плотным, давящим, оттягивающим все мысли к неизбежному моменту, когда ей придется шагнуть за порог этого дома. Она мысленно репетировала сценарии: «Откуда ты?», «Почему сюда?». Что отвечать? Сказать, что из Москвы — значит, мгновенно стать «столичной выскочкой». Сказать, что из другого городка — значит, подвергнуться допросу, которого она хотела избежать любой ценой.

Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь грязное, давно не мытое стекло ее окна, казались бледными и безжизненными, лишенными тепла и света, не способными разогнать сгустившийся в комнате мрак – не только физический, но и тот, что поселился в ее душе. За стеной, на кухне, слышался приглушенный, раздражающий скрежет посуды – мать, Наталья Ивановна, уже давно бодрствовала. Ее нервозность просачивалась сквозь стены, смешиваясь с запахом овсянки и едкого чистящего средства. Мать с какой-то яростной методичностью терла и без того чистые тарелки, будто пытаясь стереть невидимую грязь с их прошлого. Она так и не заговорила о вчерашнем, о своем испуганном шепоте, о странном, пустом взгляде, который она бросила на дочь, прежде чем отвернуться. Она просто заперлась в себе, возведя вокруг себя привычную, непробиваемую стену молчания.

Ирма медленно, словно каждый мускул ее тела сопротивлялся, поднялась с кровати. Собралась, выбирая самую нейтральную одежду – темные, почти выцветшие джинсы, старую, но еще приличную серую толстовку. Ничего, что могло бы привлечь внимание. Перед старым, мутным зеркалом в коридоре она долго рассматривала свое отражение: бледное лицо, синяки под глазами от недосыпа, жесткий, немного испуганный, но уже закаленный взгляд, который, казалось, видел слишком много для ее шестнадцати лет. На ее лице, как ей казалось, было написано клеймо "чужака", которое никто не сотрет.

На кухне Наталья Ивановна поставила перед ней тарелку с завтраком. Овсянка казалась комком в горле, вязкой и безвкусной, серой, как и все в этом городе. Завтрак был молчаливым, настолько, что Ирма слышала, как бьется ее собственное сердце, как натужно жужжит старый холодильник и как в тишине падают крошки на стол. Мать демонстративно переставляла солонку и сахарницу, протирала идеально чистый стол — делала что угодно, лишь бы не встречаться с дочерью взглядом. Она отстраненно задала пару вопросов о расписании, о школьном рюкзаке, избегая главного, того единственного вопроса, который мог бы хоть что-то изменить: «Как ты себя чувствуешь, дочка? Как ты справляешься?». Ирме хотелось кричать, разбить эту тарелку об стену, разнести к чертовой матери этот дом: «Тебе плевать! Тебе плевать на все, кроме своих секретов!». Но она снова промолчала.

До школы шли пешком, довольно далеко, через несколько кварталов одинаковых, обшарпанных домов. Утренний Зареченск был немногим живее вечернего. Те же редкие люди, спешащие куда-то с опущенными головами. Когда они проходили мимо пожилой женщины с авоськой, та, заметив их, демонстративно перешла на другую сторону улицы, бросив на них косой, недобрый взгляд. Ирма почувствовала себя чужачкой в аквариуме, где за ней наблюдают сотни враждебных глаз.

Здание школы оказалось монументальным и унылым, построенным еще в советские времена: серые бетонные блоки, обшарпанный фасад, выцветшая вывеска. Из раскрытых окон доносились гомон и смех, которые, по мере приближения, наполнялись агрессивными, чужими нотками, словно это был не смех, а хищный рык. У входа уже толпились группы подростков, одетых в одинаковые спортивные костюмы. Они курили, выпуская клубы едкого дыма, и громко смеялись, обмениваясь шутками на каком-то своем, местном диалекте, который был Ирме недоступен. Она заметила, как их взгляды обратились к ней, смех на мгновение стих, сменившись оценивающим шепотом.
Наталья Ивановна натянуто улыбнулась:

– Ну вот, Ирочка. Не бойся, все будет хорошо. У тебя всегда хорошо получалось находить общий язык со всеми.

Ирма ничего не ответила. "Хорошо получалось"? Это было в прошлой жизни. Здесь она была изначально чужая. Наталья Ивановна, словно пытаясь напоследок вложить в дочь хоть немного силы, поправила ей воротник.

– Я пойду, мам.

Мать кивнула, затем, помедлив секунду, обняла ее – быстро, неловко. Ирма почувствовала прикосновение ее щеки к своей – холодное, влажное. Мама плакала? Она отстранилась и, не оглядываясь, шагнула в гулкое, мрачное пространство школы.

Коридоры были забиты. Толпа подростков двигалась, как единый организм, обтекая ее, намеренно игнорируя ее присутствие. Она нашла свой класс – 9 "Б". Гул голосов стих, как только она появилась на пороге. Наступила полная, звенящая тишина. Все взгляды обратились на нее. Оценивающие, холодные, недружелюбные.

– Заходи, новенькая, – раздался усталый, равнодушный голос. Учительница, Ирина Петровна, женщина с потухшими волосами и лицом, на котором застыла глубокая, выстраданная апатия, махнула рукой в сторону свободной парты у окна. Ее муж когда-то работал на «Кристалле» и был одним из первых, кого уволили «по состоянию здоровья» после того, как он начал задавать неудобные вопросы. С тех пор Ирина Петровна научилась ничего не видеть и ничего не слышать. Ее апатия была броней. – Ты, Ирма Кравцова, верно? Садись.

Ирма прошла к парте, чувствуя на себе сотни невидимых булавок. Она опустилась на жесткий стул, стараясь максимально сжаться. Ее взгляд, против воли, скользнул по классу. В центре, отстраненный, сидел Павел. Его взгляд, задержавшись на ней, был полон сложного, нечитаемого выражения — не презрения, а скорее усталого сочувствия. А на первой парте, как королева на троне, сидела Анна Сергеевна. Ее холодные голубые глаза впились в Ирму с неприкрытой враждебностью. В ее взгляде читался вызов.