Связанные тайной

Глава 3

Следующие дни в Зареченске превратились для Ирмы в монотонное, изматывающее испытание, которое высасывало из нее последние соки. Каждое утро начиналось с ощущения надвигающейся тяжести, которая давила на грудь, как тяжелый камень; каждый день – с предвкушения невидимых ударов, которые обрушивались на нее в школьных коридорах; каждый вечер – с тягостной, невыносимой пустоты, которая заполняла ее маленькую, душную комнату и всю ее душу. Она пыталась найти хоть какую-то опору, хоть одну точку соприкосновения, хоть крохотную лазейку в этот чужой, враждебный мир, но каждый раз натыкалась на непробиваемые, глухие стены. Стены равнодушия, возведенные одноклассниками; стены отторжения, которые город выстраивал вокруг нее; и самые высокие, самые прочные стены молчания, которые мать возвела вокруг себя, словно замуровав все свои тайны.

В школе атмосфера вокруг нее сгустилась, стала почти осязаемой, как плотный туман, через который невозможно пробиться. Ирма чувствовала себя словно в вакууме, изолированной от всего мира, хотя вокруг нее бурлила жизнь. Она попыталась заговорить с одноклассниками во время перемены, когда они собирались в шумные кучки, их голоса сливались в неразличимый гул, обсуждая что-то свое, понятное только им, их лица были оживленными, полными эмоций, которые были ей недоступны. Ирма, собрав последние крохи мужества, подошла к группе девушек, которые оживленно смеялись над чем-то, их смех был звонким и беззаботным, и она вдруг ощутила острое чувство зависти к их легкости. Она сжала в руке карандаш, как спасательный круг, чувствуя, как потеют ладони.

– Привет, – произнесла она, стараясь, чтобы ее голос звучал естественно, без дрожи, чтобы не выдать своего внутреннего напряжения, но он все равно вышел чуть выше, чем обычно, тонким и неуверенным. – Извините, а где здесь учительская? Мне нужно кое-что уточнить. – Она даже придумала предлог, надеясь, что это поможет начать разговор.

Девушки резко замолчали. Смех оборвался, словно кто-то выключил звук, или перерезал невидимую нить. Они повернулись к ней, их лица моментально приняли выражение отстраненного безразличия, которое было страшнее любой гримасы ненависти. Это было выражение, которое говорило: "Ты – пустое место". Одна из них, с длинным, скучающим лицом, на котором, казалось, застыла вечная апатия, процедила сквозь зубы: – Там, – и махнула рукой куда-то в сторону, не потрудившись даже повернуть голову полностью. Ее взгляд скользнул по Ирме, не задерживаясь ни на секунду, словно она была не более чем пылинкой в воздухе. Другая, с короткой, ежиком, стрижкой, просто отвернулась, демонстративно изучая свои ногти, как будто они были самым интересным объектом во всем мире. Никто не улыбнулся, никто не поинтересовался, зачем ей учительская, никто не предложил проводить. Они смотрели на нее, будто она была помехой, ошибкой в их идеальном, отлаженном механизме школьной иерархии. Этот взгляд был хуже любой насмешки, любой оскорбительной реплики. Он говорил: "Тебя здесь нет. Ты – ничто. Ты – воздух. И мы не собираемся тратить на тебя ни секунды нашего внимания". Ирма почувствовала, как по ее лицу разливается горячий, жгучий румянец унижения, который доходил до самых кончиков ушей. Она поспешно пробормотала «Спасибо» и отступила, чувствуя себя глупо, ничтожно, будто только что выставила себя на посмешище перед всем классом.

Неудачные попытки найти подход к одноклассникам множились с каждым днем, превращаясь в бесконечный, мучительный ритуал. Она пыталась заговорить о домашнем задании, о школьных событиях, о чем угодно, что могло бы стать мостиком, перекинуть нить от нее к ним. Но каждый раз натыкалась на одни и те же холодные, непроницаемые взгляды, на односложные, резкие, отрубающие ответы или, что еще обиднее, на полное, демонстративное игнорирование. Она чувствовала себя невидимой, прозрачной, словно призрак, блуждающий по коридорам живой школы. Или, наоборот, слишком видимой, словно каждый ее шаг, каждое движение, каждый вдох отслеживался сотнями невидимых глаз, и о каждом из них тут же докладывалось.

Давление усиливалось, нарастая постепенно, как медленно закипающая вода в чайнике, которая грозила вот-вот взорваться паром. Сначала это был лишь шепот. Он скользил по коридорам, проникал в класс, касался ее, как тонкие, липкие нити паутины, которые невозможно стряхнуть. «Столичная выскочка», «маменькина дочка», «странная», «она какая-то не такая». Слова были неразличимы, обрывочны, как будто их произносили слишком тихо, но их смысл был предельно ясен, он проникал прямо в сознание, отравляя его. Она чувствовала, как на нее смотрят, как о ней говорят, как ее осуждают, но стоило ей обернуться – все тут же затихало, лица становились невинными, безразличными, словно они только что разговаривали о погоде. Это было психологическое давление, которое выматывало гораздо сильнее, чем открытая конфронтация. Оно действовало подспудно, незаметно, но разрушительно. Ирма чувствовала, как напряжение медленно, но верно копится внутри нее, превращаясь в тугой, пульсирующий комок где-то под ребрами, который вот-вот разорвется.

Затем начались более явные «шалости», которые перестали быть просто шепотом и стали актами прямого, хоть и пассивного, саботажа. Однажды, придя в класс после обеда, Ирма обнаружила, что ее пенал исчез из рюкзака, который она оставляла на парте. Она перерыла весь портфель, вытряхивая все его содержимое на стол, но его нигде не было. Подруги Анны сидели на задних партах и громко, неприкрыто хихикали, бросая на Ирму ехидные взгляды. Ирма сжала кулаки, пытаясь подавить нарастающий гнев, который грозил вырваться наружу. Она знала, кто это сделал. Она знала, что это они. Но что она могла сказать? Обвинить их? Бездоказательно? Учительнице было плевать, она даже не заметила суеты. Через несколько минут, когда Ирма уже сдалась, почувствовав полное отчаяние, пенал обнаружился на полу в дальнем углу класса, под одной из парт, присыпанный крошками, обрывками бумаги и какой-то непонятной липкой грязью. Это было мелочью, но она ощущалась как прямой, личный вызов, как плевок в душу. На следующий день ее учебник по алгебре, который она оставила в парте, оказался весь исписан ругательствами и карикатурами на нее – уродливое лицо, торчащие волосы, подпись «СТОЛИЧНАЯ МЫШЬ». Ирма сидела за партой, чувствуя, как злость закипает в ней, как горячая волна поднимается от живота к горлу, угрожая вырваться в крик. Она обвела класс взглядом, ее глаза были полны жгучего гнева. Анна сидела на своем месте, скрестив руки на груди, с легкой, почти незаметной усмешкой на губах. Ее голубые глаза сверкали торжеством, словно она только что одержала маленькую, но очень важную победу. Ирма отвела взгляд, сжав зубы так сильно, что заныла челюсть. Она чувствовала, как ее сердце колотится в груди, как раненая птица, отчаянно пытаясь вырваться на свободу. Унижение было настолько сильным, настолько всеобъемлющим, что ей казалось, будто она сейчас расплачется прямо здесь, перед всеми, но она не позволит им этого удовольствия. Гнев, чистый, обжигающий гнев, начал вытеснять унижение, и это было лучше. Гнев давал силу, пусть и разрушительную.