Связанные тайной

Глава 4

Находка старой, пыльной коробки с пожелтевшими фотографиями и выцветшими открытками отца всколыхнула в Ирме что-то глубоко уснувшее, не просто банальное любопытство, а острую, жгучую, всепоглощающую потребность в ответах, которая пульсировала в каждой ее клетке. Сон в ту ночь не шел. Бессонница, ставшая ее неразлучной спутницей в этом городе, на этот раз была вызвана не тревожным предвкушением школьного ада, а вихрем мыслей, которые кружились в голове. Каждое слово из отцовских, написанных много лет назад, посланий отдавалось эхом в ее сознании, словно слова пророка, пришедшего из прошлого: "этот Кристалл... он как будто живой", "сделали ошибку, что уехали", "тут что-то происходит", "боюсь, Наташа, боюсь за нас". Эти обрывки фраз, словно острые осколки стекла, резали душу, не давая покоя, заставляя ее снова и снова прокручивать их в голове. Мать, в ее молодом, смеющемся лице на фотографиях, которую обнимал отец, казалась совершенно другим человеком, не той испуганной, отстраненной, замкнутой женщиной, которой она стала сейчас. Ее глаза на снимках светились живым, озорным огоньком, которого Ирма никогда не видела в ее нынешних, потухших глазах. Что с ней случилось? Что изменило ее так сильно? Все нити, казалось, неумолимо вели к "Кристаллу" – к этой мрачной, безмолвной громадине на окраине города, которая стояла там, как немой, зловещий свидетель. Ирма чувствовала, как внутри нее разгорается пожар – желание узнать правду, чего бы это ни стоило, сжечь все стены, которые возводили вокруг нее. Она не могла больше просто сидеть сложа руки, ожидая, пока этот город ее поглотит, превратит в такую же серую, безразличную массу, как и его жителей. Если она хотела выжить, если она хотела найти ответы, ей нужно было понять правила игры. И для этого ей нужно было разведать территорию, вступить в этот бой.

Следующим утром, едва проснувшись, почувствовав привычный холод и пыль на коже, Ирма приняла твердое, непоколебимое решение. Сегодня она не будет просто идти в школу и обратно, терпя унижения и молчаливое отторжение. Сегодня она начнет свое собственное, тайное расследование. Мать, как всегда, была занята своими делами, ее лицо было непроницаемым, словно высеченным из камня, а движения – резкими, отрывистыми, выдающими внутреннее напряжение. Короткий, отрывистый, бездушный диалог за завтраком, состоящий из общих фраз о погоде и школьных расписаниях, лишь подтвердил, что стена между ними по-прежнему непробиваема, а попытки пробить ее бессмысленны. Ирма понимала: от матери она ничего не добься. По крайней мере, сейчас. Значит, нужно искать другие пути, действовать в одиночку, под покровом тайны.

После уроков, которые казались еще более бессмысленными, скучными и долгими, чем обычно, наполненными душным воздухом класса и чужими взглядами, Ирма не пошла прямо домой. Вместо этого, под предлогом, что ей нужно "зайти в библиотеку, взять учебник по дополнительному чтению" – мать даже не удосужилась поднять на нее глаз, просто кивнула – она направилась в сторону, противоположную их дому, туда, откуда сквозь редкие, пожухлые деревья виднелись зловещие очертания "Кристалла". Она шла медленно, стараясь не привлекать внимания, пытаясь слиться с немногочисленными прохожими, но чувствуя себя, как шпионка на вражеской территории, как лазутчик, проникший за линию фронта. Каждый прохожий казался потенциальным наблюдателем, каждый дом – потенциальной ловушкой, из которой мог выглянуть чей-то подозрительный взгляд. Воздух здесь, ближе к заводу, казался еще тяжелее, пропитанным едким, едва уловимым, но очень специфическим запахом, который не был похож ни на что знакомое Ирме – ни на запах промышленных выбросов Москвы, ни на сельские ароматы. Это был запах чего-то химического, старого, затхлого и мертвенного.

Район, прилегающий к заводу, был старым, по большей части заброшенным, словно его давно оставили люди, не выдержав его мрачной энергетики. Дороги были разбиты, покрыты ямами и выбоинами, поросшими травой. Дома стояли с выбитыми окнами, их стекла зияли черными провалами, словно пустые глазницы. Некоторые постройки были настолько ветхими, что казалось, они вот-вот рухнут, превратившись в груды пыльного мусора. Здесь не было ни детских голосов, ни смеха, ни музыки, ни обычного городского шума. Только тишина и запустение, которые усиливали ощущение отрешенности и заброшенности. Ирма почувствовала, как по ее спине пробегает холодок, а волосы на затылке слегка шевелятся. Это место казалось вымершим, зоной отчуждения, куда не ступала нога человека уже многие годы.

Она приблизилась к забору "Кристалла". Он был высоким, бетонным, местами поросшим колючей проволокой, которая свисала клочьями, будто ее разорвали невидимые руки, но где-то, на свежих участках, была явно заменена на новую, блестящую, опасно поблескивающую на солнце. Забор тянулся на километры, ограждая огромную территорию, которая, казалось, была размером с половину Зареченска. Главные ворота, которые она видела издалека, были массивными, ржавыми, намертво запертыми на цепи, которые выглядели настолько древними, что казалось, они срослись с металлом. Казалось, через них давно никто не проходил, и даже ветер не проникал сквозь их створки. Ирма осторожно обошла часть периметра, надеясь найти хоть какую-то зацепку, хоть малейший признак активности. Сторожевая будка, которую она заметила вчера, была видна отчетливее – небольшая, невзрачная, построенная из дерева и фанеры, но явно обитаемая. Из ее маленького окошка тянулась струйка дыма, а рядом с ней, как сторожевой пес, стоял старый, побитый уазик охраны, покрытый слоем пыли, но явно на ходу.

И вдруг она увидела его. Темно-серый седан, "Мерседес" последней модели, который совершенно выбивался из общего унылого, поблекшего пейзажа Зареченска. Автомобиль был чистым, блестящим, его хромированные детали ловили редкие лучи солнца, словно только что из автосалона, и выглядел здесь так же неуместно, как бриллиант, брошенный в кучу мусора. Он двигался медленно, но целенаправленно, его колеса бесшумно скользили по разбитой дороге. Ирма узнала его. Этот "Мерседес" она видела в первый день школы, он проезжал мимо, когда она шла с матерью. А за рулем сидел Виктор Семенович – отец Павла. Тот самый, властный мужчина, с суровым лицом и дорогой одеждой, которого Анна Сергеевна так почтительно называла, и который, судя по всему, был местной "шишкой", одним из тех, кто держит весь город в своих руках.