Связанные тайной

Глава 5

После вчерашнего провала, когда разговор с матерью обернулся очередным, мучительным витком ее паники, которая была почти осязаема, и отчаяния, которое сквозило в каждом ее движении, Ирма чувствовала себя загнанной в самый дальний угол, словно загнанный зверек. Слова Натальи Ивановны, произнесенные с дрожью в голосе, о том, что это «опасно», и ее мертвенно-бледное, почти призрачное лицо при упоминании отцовских открыток, лишь утвердили Ирму в ее правоте, в ее интуитивном ощущении, что она на верном пути. Мать что-то скрывает, что-то страшное и глубоко запрятанное, и это что-то настолько серьезно, настолько всепоглощающе, что она готова кричать и метаться, словно птица в клетке, лишь бы Ирма не копала дальше, не тревожила спящие тайны. Но именно это молчание, эта непробиваемая стена, и этот неподдельный, почти животный страх лишь разжигали огонь решимости в душе Ирмы, превращая его в настоящий пожар. Отступать было некуда. Теперь она знала, что не просто расследует далекое прошлое своей семьи, а пытается спасти себя и, возможно, мать от чего-то невидимого, но очень реального и крайне опасного, что витало в воздухе Зареченска.

Ирма пришла в школу следующим утром, ощущая себя, словно она ступает на минное поле, на поле боя, где каждый взгляд, каждый жест был миной замедленного действия, готовой взорваться в любой момент. Атмосфера вокруг нее не изменилась ни на йоту – все та же холодная, отталкивающая отчужденность, те же шепотки за спиной, которые следовали за ней, как тени, куда бы она ни пошла. Анна Сергеевна, словно почувствовав вчерашний мимолетный инцидент с Павлом, когда тот случайно коснулся Ирмы, смотрела на нее с еще большей, почти осязаемой неприязнью, ее глаза были наполнены чистой, незамутненной ненавистью. Ее голубые глаза сверлили Ирму насквозь, как ледяные буравчики, проникая прямо в душу, обещая возмездие, которое не заставит себя ждать. Ирма чувствовала себя полностью изолированной, словно она была единственным живым человеком на мертвой планете, единственной каплей цвета в этом сером, безжизненном мире. Отчаяние, накатывавшее волнами, грозило поглотить ее целиком, утащить на дно, откуда нет возврата. Она провела несколько уроков, не отрывая взгляда от тетради, пытаясь игнорировать окружающую реальность, заглушить шум в голове, но это было невозможно. Каждый вздох, каждый удар сердца был напоминанием о ее нежелательном присутствии здесь.

В какой-то момент, на одной из перемен, когда класс почти опустел, и большая часть учеников высыпала в коридоры, чтобы пообщаться или покурить, и Ирма, как обычно, сидела за своей партой, самой дальней, делая вид, что увлеченно читает учебник по литературе, в дверном проеме появился он. Алексей. Его появление было настолько неожиданным, настолько выбивающимся из привычной рутины, что Ирма вздрогнула, чуть не уронив книгу. Она знала его, конечно. Его знали все. Он был изгоем школы, местным «фриком» и «бунтарем», человеком, которого избегали все, кроме таких же отщепенцев. Высокий, худощавый, даже жилистый, с вечно растрепанными темными волосами, которые спадали на лоб, и пронзительными, не по-детски серьезными глазами, в которых читались глубокая усталость и какая-то горькая, циничная насмешка над окружающим миром. Он всегда ходил в старой, потертой кожаной куртке, которая явно была ему великовата, и потертых, выцветших джинсах, которые, казалось, видели много на своем веку. О нем ходили самые невообразимые слухи: сын местного пьяницы, который однажды поджег свою лавку в приступе безумия; «больной на голову», «наркоман», «просто странный», «опасный». Он никогда ни с кем не общался, всегда сидел на задних партах в углу, рисуя что-то в своем блокноте, его карандаш скрипел по бумаге, или просто смотрел в окно, словно видел там что-то, чего не видели другие. Ирма видела, как другие ученики избегали его, обходили стороной, словно он был прокаженным, шептались о нем за спиной, а иногда и открыто подшучивали, бросая в него бумажные шарики, но он никогда не реагировал, словно был сделан из камня.

Алексей медленно, почти бесшумно вошел в класс, его шаги были мягкими, как у хищника. Его взгляд скользнул по Ирме, задержался на ней на долю секунды, затем переместился на ее пустое место на парте, где она оставила рюкзак, а затем на пустой пенал (который кто-то снова вытащил из рюкзака, видимо, в качестве очередного «привета» от Анны, и оставил на полу). Он подошел к соседней парте, которая обычно пустовала, и опустился на стул, его движения были медленными, почти задумчивыми. Он не смотрел на Ирму, его взгляд был устремлен в окно, но она чувствовала его присутствие, его необычную, почти магнетическую ауру, которая отличала его от всех остальных в этом классе. От него исходила странная смесь опасности и какой-то скрытой, внутренней боли.

Внезапно он произнес, не глядя на нее, глядя куда-то в пустоту за окном, словно он разговаривал не с Ирмой, а с самим собой, или со стенами: – Зря ты здесь.

Голос его был низким, чуть хриплым, словно он давно не разговаривал, с каким-то странным акцентом, который Ирма не могла определить – не местным, не московским, а каким-то своим, особенным. Ирма вздрогнула. Она подняла голову, удивленно глядя на него, ее сердце сжалось. Она? Почему он говорит с ней? Он никогда ни с кем не разговаривал. Это было так же неожиданно, как если бы заговорил сам "Кристалл".

– Что? – прошептала Ирма, ее голос был тонким, неуверенным.

Алексей повернул к ней голову, его глаза, темные и глубокие, пристально посмотрели на нее, словно он пытался заглянуть ей прямо в душу. В них не было ни насмешки, ни злобы, только какая-то усталая мудрость, которая, казалось, была ему не по годам, и намек на понимание. – Говорю, зря ты сюда приехала. Отсюда бежать надо, а не приезжать. Особенно с фамилией, как у тебя. – Он произнес это так спокойно, так буднично, что у Ирмы волосы встали дыбом.

У Ирмы перехватило дыхание. Ее фамилия. Фамилия ее отца. Откуда он знает ее фамилию? Что в ней особенного? Это было слишком много вопросов, слишком много совпадений.